Это была победа! Победа тем важная, что по смерти Великого Петра кровно обиженная им Европа зашевелилась было, желая утвердить свои интересы, но не вышло, не случилось! Вновь и вновь назло врагам затрепетали стяги росские на далеких чужих ветрах, и с началом дня взметали розовощекие трубачи воздух над лагерем, выдувая заливистую утреннюю зорю.
Миних одержал верх не только над внешней оппозицией, но и над внутренней, тем паче что братья Левенвольде сами успели перессориться и младший, камергер, упросил вернуть его ко двору, не желая больше блистать на поприще дипломатическом. На место его послан был действительный статский советник и президент Академии наук Кейзерлинг, и порядок был восстановлен, каждый получил по заслугам, и больше всех – отличившийся фельдмаршал Миних, ибо слава, им добытая, возвышала не только страну, но и саму императрицу, до сих пор не умудрившуюся блеснуть на поле брани.
Радостное возбуждение двора тут же передалось Петербургу, и его поэт, его певец не мог не откликнуться на столь значительное событие. Он давно ждал случая, ждал материала для торжественной, героической оды, для звучной песни эпической, кою считал венцом поэтического творения. Ни один панегирик не должен был равняться по размаху, по силе, по скорости движения, по пылу, по музыкальности, по захватывающему ритму той, о которой мечтал.
О! Теоретически он давно был к ней готов – часто вспоминал гамбургские уроки, и композиция была ему ясна. Он даже чувствовал и ритм: скорый, нервный. Ведь, в сущности, душа читающего откликается на движение, заложенное в словах стихотворца, повторяет путь, пройденный творцом, и, ощущая крик ужаса, запечатленный на бумаге, сама вибрирует в такт словно трясущимся буквам, и легкая дрожь страха, накатившая на чтеца, не лишена бывает приятцы, прелести, ведь чтец знает, что он не допустит волнению расшириться до крайности, напугать всерьез. Обдумывая вирши и взяв за образец подражания оду Буало на взятие Намюра, он сознательно сохранил лишь форму, лишь оболочку, наполнив ее состоянием, движением своей взволнованной души.
Постепенно, как от брошенного в воду камня расходятся круги, должно было нарастать напряжение и в середине уже мчать, мчать безудержно, сильно, яростно и стихать не сразу, не в один момент, чтоб не запалить дыхание.
Эпическая строгость должна была достигаться повторением четко выраженного строфического рисунка. Ритм каждых десяти строчек подчинен был общему закону: взмывая вначале с первыми словами, он к концу первого четверостишия несколько утихал, предоставляя читающему возможность перевести дух, чтоб затем, воспарив снова, нестись уже вниз камнепадающим орлом, увлекать за собой и у самой земли тормозить на мощном выдохе, подводя итог выплеснувшимся эмоциям. Здесь чудилась ему знакомая ритмическая интонация праздничного канта: взлет – падение, взлет – падение, – симметрия чертежа, создающая определенный настрой и подспудно продвигающая героическое повествование вперед резкими, но одинаково протяженными галопирующими скачками.
Он работал усердно, стараясь, чтоб вопросы чередовались с восклицаниями, а после, когда место придет прославлению, взорвались бы карнавальной россыпью все нарастающие рокочущие звуки и рубили, ревели, рвались, как на истинном поле брани, как в сражении, как в бою. В этом-то и заключалась красота героики – высококрылый полет затаенных честолюбивых черточек души любого, зажигающегося пафосом бравурной мелодии, ощущающего сопричастность к громко лиющимся, всевосхваляющим словам.
Четко и величаво поднимались в гору на вздохе, а затем, растекаясь как широкий весенний разлив, всей лавой стекали-выдыхались слова. Что? Кто? Почему? Точки вопросительные и мерный, от круга к кругу набирающий силу ритм. Он завораживал, затягивал.
Но вот встает на пути грозная, могучая препона – опасная, смертоносная крепость. Словно два голоса в споре: один силен, да и другой сильный – в борении их рождается смерч и несется, круша и ломая, увлекая за собой.
Летят бомбы, пылает осажденный город, рушатся один за одним бастионы, и вопит в ужасе магистрат, видя разорение и погибель; нет сил сопротивляться, Гданьск помышляет о сдаче, и вот – спешат отворять ворота и… Свершилось!
Лишь на секунду, лишь перевести дух и снова дуть в трубы. И, ликуя, летит «Ур-ра!» над морем голов: восторг неистовый! И всеобщее наступает торжество.
Глас множится, ширится, растет – так поет хор, так мощно кончается фуга, так приходит движение взволнованной души к логическому концу – радостному и многозначительному.
