Григорий почувствовал первые капли дождя и резко взглянул вверх, радуясь, что буря наконец-то пришла, и жуткое ожидание – воздух стал таким плотным, что им можно было подавиться, молнии били вниз яркими копьями, раскаты грома приближались, будто шаги титана – закончилось. Однако облака, на которые он смотрел, не темно-серые, но ржаво-коричневые, затянувшие небо сплошной пеленой от далеких вод Мраморного моря до Золотого Рога, мчались сейчас к городу, и Григорий быстро опустил взгляд. Он не слишком прислушивался к историям о знаках и знамениях. Однако ни над одним полем битвы, где ему доводилось сражаться, он не видел такого неба, полного крови, чьи жирные капли стучали сейчас по его капюшону, будто над ним висели тела с недавно перерезанной глоткой.
Ласкарь плотнее закутался в плащ, хотя было жарко. Ему требовался воздух, и он поднял маску, чтобы глубоко вдохнуть, почувствовал его мерзкий вкус, сплюнул железо. Подумал, не снять ли маску совсем, но оставил по той же причине, по которой надевал ее в большинстве мест, – искусственный нос привлекал взгляды, иногда оскорбления, внимание.
Ему не требовалась маскировка. Особенно когда рядом с ним было столько собратьев-христиан. Первых он сопровождал из Галаты – присоединился к группе генуэзских торговцев из этого города, которые собирались торговать с турками, проехал на их вьючной лошади длинную дорогу по суше вокруг Рога и оставил торговцев перед высящимися стенами Влахернского дворца, из которого вышел восемь часов назад. Но сейчас вокруг было еще больше христиан, ибо заметная часть армии султана поклонялась Кресту. Поднимаясь на холм, беспрепятственно миновав осадные траншеи, которые шли параллельно городским стенам, он слышал речь валашских конников, венгерских пушкарей, сербских минеров, гортанный говор болгарских
Она отмечала и другую границу. И вид отсюда на город заставлял Григория задыхаться не меньше, чем зловещее небо над головой. Бессчетные орды врагов – одно дело. Их могучая пушка, чьи выстрелы заглушали гром, даже когда он переходил брод, – совсем другое.
Но стена…
Григорий глубоко дышал, отыскав немного сладости среди витающей в воздухе мерзости. Он не может поддаваться отчаянию. Он пришел сюда, чтобы высматривать, доложить. И потому он снова взглянул…
…на внешнюю стену, среднюю из трех, которую генералы решили защищать, поскольку самая высокая, внутренняя, была в ужасном состоянии, а первая, у рва, – слишком низкой. И здесь, где карабкались друг на друга два холма и бежала река, здесь Мехмед поставил свою самую большую пушку и здесь сосредоточил свои атаки. Григорий знал об этом, поскольку стоял на укреплениях, в трехстах шагах от того места, где стоит сейчас, и мог разглядеть своих товарищей, греков и генуэзских солдат под красным крестом. Он сражался рядом с ними, помогал отбивать каждую атаку.
– Как? – пробормотал он. – Святой Отец, как?
Ибо там больше не было укреплений. Средней стены не существовало.
В сердце своем Ласкарь уже знал об этом. Он видел, какие повреждения наносят большие вражеские пушки. Он помогал чинить стены. Но только стоя здесь, за вражескими линиями, он видел размах этих повреждений и этого ремонта. На четыре сотни шагов стену заменила
Григорий все это знал. Он сам копал, набивал, затягивал, складывал. Однако сейчас, с вражеской стороны, все это казалось хрупким, не прочнее игрушечной крепости, возведенной ребенком. Он не понимал, почему огромные вражеские силы, выстроенные здесь, сосредоточенные прямо напротив палисада, не подойдут и просто-напросто не сдунут его с места.
Дождь уже превратился в ливень, и палисад размывался перед глазами, исчезал, как только что представил себе Григорий. Он отвернулся, уже осознав слабость своей страны. Теперь пора заняться делом и оценить силы ее врагов.
