Но под таким ливнем он не мог ничего разглядеть, не говоря уже о каких-то подсчетах. Со склонов, сбивая с ног, текли потоки жидкой грязи. Перед глазами сверкнула молния, расколола одно из немногих оставшихся здесь деревьев. С него брызнул огонь, пылающие ветки обрушились на силуэты, которые с криками выскакивали из-под былого убежища. И мгновение спустя, когда в глазах еще сиял отпечаток молнии, на уши обрушился удар грома. Сейчас Григорий был в самом центре бури, и ее сила заставила человека упасть на колени.
Он не мог оставаться здесь, на открытом месте. Он знал, что на вершине холма, лицом к воротам Святого Романа, в центре армии, поставил свой шатер Мехмед. Вокруг его шатра разросся целый полотняный город, разбегавшийся в разные стороны. Найдется ли где-то в его извилистых переулках человек, который даст Григорию убежище?
Пригнув голову, Ласкарь пошел вверх по скользкому склону, навстречу дождю. Добравшись наконец до вершины, он почувствовал, как дождь чуть приутих, услышал за спиной раскат грома и понял, что буря проходит мимо, к городу. Он уже видел справа стяг Мехмеда, мокрые конские хвосты свисали под покрытыми водой колокольчиками. Григорий двинулся в сторону, подальше от стражи, которая могла остановить любого, подошедшего слишком близко, и направился к узкому прямому проходу, идущему между палаток; одна из артерий лагеря, которые турки оставляли свободными для прохода вестников. Под каждым навесом сгрудились люди, перед ними каскадами падала вода, и кто-то впереди уже проталкивался в укрытие. Григорий шел дальше, ища какой-то знак, промежуток, куда можно втиснуться.
Он вышел на импровизированный перекресток, замешкался. Справа, на северо-востоке, были европейские рекруты, среди них много христиан. Возможно, они примут своего единоверца, выкажут немного милосердия? Но потом Ласкарь вспомнил, кто эти люди, на чьей стороне и против кого они сражаются, и пошел дальше.
Новый перекресток, новый выбор. Он посмотрел налево – и увидел. Перед маленькой палаткой стоял шест. Сверху был привязан свиток пергамента, сейчас насквозь мокрый, и чернила стекали с него каплями черной крови. Странное зрелище, и Григорий подошел к шесту, дотронулся пальцем, немного развернул пергамент и увидел прямо под пальцем знак Зодиака, его собственный символ Близнецов, расплывавшийся на глазах.
– Маг, – пробормотал он.
Знак приглашал обратиться за советом. У Григория в кошеле было три золотых
– Ты здесь? – крикнул он. – Могу я войти?
Он подождал немного. Потом ответил женский голос, ясно и разборчиво:
– Я ожидала тебя.
Откидывая ткань у входа, Григорий улыбался. «Какая колдунья, стоящая золотого
Он ступил внутрь… и улыбка его исчезла.
На ковре, посередине палатки, сидела Лейла.
Перед ней лежали три гороскопа, выписанные на больших листах пергамента. Ее собственный и двоих мужчин ее судьбы. Близнецов, в каком-то смысле, ибо Близнецы сейчас правили и небесами, и Мехмедом с Григорием.
Лейла опустила взгляд. Был день, в пяти днях с сегодняшнего, такой мощи, какой ей еще никогда не доводилось видеть. Меркурий сошелся с Солнцем, и это позволяло достичь огромных успехов. Но Марс, бог войны, почти коснулся Урана. И риски, связанные с этими достижениями, тоже были огромны.
Это был день, в который может закончиться один мир и начаться другой. Когда триумф одного человека будет катастрофой другого. И она – между ними, нуждающаяся в обоих для собственного триумфа.
Однако звезды, как всегда, говорили о возможностях, а не об определенностях. Они побуждали. Они не заставляли. Но во всех ее расчетах часть, относящаяся к Григорию, была темна, и ей не удавалось привести его к свету. Лейла просто не могла довериться судьбе, когда в небесах царил такой раздор.
Ей нужно его увидеть. Ей нужно его принудить. Возможно, ей придется пойти и отыскать его, пока не взорвался мир.
Она думала все это… а потом он появился у входа. Стоял в ее палатке, так вытаращив на нее глаза, что она не могла не рассмеяться. Смехом радости, изгоняемых сомнений, надежды и пророчества, исполненных в одно мгновение.
– Что?.. – выговорил он. – Как?..
Восторг поднял ее, оторвал от земли, поставил перед ним, заглянул в эти распахнутые глаза, зеленые, совсем как ей помнилось. В палатке было жарко, ибо Лейла держала горящей жаровню, жечь благовония, подогревать жидкости, окуривать некоторые слова, которые она записывала. Она видела, как от его мокрого плаща уже поднимаются усики пара.
– Входи, Григорий, – сказала она так спокойно, как только могла, потянувшись к застежкам у него на шее. – Тебе наверняка будет уютнее, когда ты просохнешь.
