Поначалу он вроде бы сам не знал, куда идет; свернул с широкой улицы на узенькую, потом повернул обратно. Когда добрался до огромного акведука, делящего эту часть города на восток и запад, он остановился под аркой, тяжело дыша, огляделся. Лейла едва не окликнула его, но тут он внезапно обернулся, и ей пришлось отступить в дверной проем, смотреть, как он проходит мимо на расстоянии вытянутой руки. Она была готова коснуться его – пока не увидела, как оконный свет блеснул на воде в его глазах. Он пошел медленнее, и она последовала за ним. Наконец он, кажется, решил, куда направиться, и пошел увереннее – обратно, в районы, занятые итальянцами из Амальфи, Венеции и Генуи. В последнем Лейла и отыскала Григория, когда вчерашним днем услышала, что генуэзские наемники привезли с собой германца, который владеет – как молились многие – секретом греческого огня. Сейчас она надеялась, что Григорий возвращается в свою казарму. Там он будет в безопасности, а она вернется при свете дня, когда жар и слезы покинут его.
Колокол пробил десять. Большинство жителей уже укрылось за ставнями, улицы практически опустели. Однако чем ближе к казармам, тем чаще стали появляться мужчины, затем – женщины, все чаще на мостовую падал свет из открытых дверей таверн и борделей. Григорий вел ее в венецианский квартал, самый большой из анклавов союзников. Венецианцы некогда правили этим городом, знала Лейла, единственная чужеземная армия, завоевавшая его – обманом и предательством, как говорили горожане. Некоторые утверждали, что венецианцы до сих пор правят здесь – настолько в греческом городе преобладала венецианская торговля.
Григорий остановился перед самой набитой таверной. Потом, почти без паузы, начал проталкиваться внутрь, распихал людей у входа, не замечая их ругани. Лейла прикусила губу. Но выбора не было. Она убрала волосы назад, надвинула на глаза широкополую шляпу, завернулась в плащ. Большинство пьяниц предпочитало смотреть на разгуливающих перед ними ярких, разодетых шлюх, не обращая внимания на невзрачного работника рядом.
Проскользнув мимо группы, через которую протолкался Григорий, Лейла вошла в таверну.
Он отыскал трехногий столик в углу, далеко от огня и света и потому пустой. Нашел слугу, который принес ему кувшин вина и получил рагузанский либертин; серебряная монета любой страны гарантировала, что слуга будет часто возвращаться и доливать вино. Отставив предложенный кубок, Григорий поднял кувшин и залпом выпил половину.
Он собирался напиться. Он специально выбрал венецианскую таверну, поскольку не хотел наткнуться на каких-нибудь знакомых генуэзцев. Он ненавидел венецианцев почти с той же силой, что и его названые братья, – еще одна причина, по которой он выбрал эту таверну. Если вино пойдет внутрь так легко, как он надеялся, исходов может быть два. Либо он уснет под столом, либо подерется с самым здоровенным венецианцем, какого только сможет найти.
Первый кувшин не принес ни забытья, ни жертвы. Но когда второй сменился третьим, перед ним появилось лицо, не желающее исчезать. Лицо сына, с тем единственным выражением, которое довелось увидеть Григорию – восторженный испуг. В галдеже таверны – вдобавок у очага сидели трое мужчин, которые могли перекричать целую армию – Григорий выхватил один голос, одно слово на греческом:
Предатель.
Он оттолкнул кувшин, уронил голову на руки. Почему он не прислушался к себе? Почему позволил паркам[6] вновь занести себя в Константинополь? Ради денег? Золота? Еще в тот день на Хиосе, когда Командир сказал, что у него нет денег, Григорий знал, что никогда не получит своего золота. Нет. Он вернулся сюда из-за нее, Софии. Ради лучика надежды, который он считал утопленным в тысяче таверн вроде этой. Ради воспоминаний, похожих на зуд в отсутствующем носу. Сюжет хуже любой комедии, над которыми они с Софией смеялись в праздничные дни на Ипподроме. Однако кто сейчас глупец, кто рогоносец, кто обманутый отец?
Отец! Титул, на который он никогда не претендовал. Титул, который принадлежал его брату. Лживо.
Григорий поднял голову, глотнул еще вина. Феон не стал отрицать, что он… промедлил. Пусть изуродуют брата, пусть будет навсегда испачкана фамилия Ласкарь… ради чего? Месть за все проигрыши прежних лет, когда его близнец оказывался быстрее, сильнее, красивее?
Да… и нет. Все это бледнело перед настоящей причиной.
София.
Он отпихнул кувшин, встал, качнулся. Вино все-таки сработало. Недостаточно для забытья… Хорошо! Забвение только помешает его плану, его новому плану. Месть – оружие, пригодное для обоих братьев. Он тоже сможет с ним управиться. Вернется в дом своей семьи. Будет кричать правду на улицах. И тогда выражение лица его сына – его сына! – изменится. Лица, такого похожего на его собственное, и все же другого. Его… но и кого-то еще. Кого-то еще.
Софии.
Он рухнул на стул. Потянулся за кувшином, мазнул по нему рукой, промахнулся, опрокинул. Плевать, там немного осталось. Всего лишь тонкая красная струйка стекает по столу и капает на пол, как кровь из отрезанного носа.
