Голова Григория начала медленно клониться к столу, к манящей тьме.
Новый взрыв криков и ругани от очага. Григорий вздрогнул, сосредоточился, уставился на троих мужчин. Сапоги сброшены, ноги на стульях перед огнем, сквозь дыры в чулках торчат голые пальцы. Один стучал пустым кубком по столу, другой тряс за воротник мальчишку-слугу. Третий, самый здоровый, только что встал и громким голосом уроженца Венето связывал Джованни Баттисту, святого покровителя Генуи, и непристойный акт с ослом. Его приятели, большинство посетителей таверны, радостно завопили.
Григорий засунул руку под маску, к костяному носу. Он говорил девушке в Рагузе – и где сейчас она, эта девушка? – что снимает его только в двух случаях. Он снял нос для нее – и снимал его сейчас, поскольку однажды оставил его перед дракой, и пошатнулся от боли, когда кто-то врезал в него кулаком; от боли и крови. Григорий опустил нос в карман. Тот обо что-то звякнул. Он достал этот предмет и, улыбаясь, надел на руку бронзовый кастет. Встал, и когда утвердился на ногах, пошел через зал. К тому времени, когда Григорий подошел к очагу, в голове прояснилось. Во всяком случае, достаточно. Только когда он заговорил, мужчины оглянулись.
– Твои ноги воняют сильнее, чем промежность твоей матери, – сказал Григорий с явственным произношением генуэзских портовых кварталов.
Лейла следила, как он опустошил два кувшина, как он встает, садится, снова встает. Она надеялась, что он собирается уходить, тогда можно будет поговорить с ним. Она хотела узнать о той женщине, которую он навещал, узнать, кто она ему. Лейла сама удивлялась, как сильно она хочет это узнать.
Но он направился к троим шумным мужчинам у очага, заговорил. Все трое вскочили на ноги; один взревел так, что перекрыл галдеж в таверне:
– Что ты сказал, генуэзская мразь?
Григорий молчал, пока все вокруг не стихло, потом повторил. Лейла вскочила, подхватила свой кувшин, на ходу выплеснув вино, и потянулась свободной рукой к кинжалу на поясе. Она была на полпути, когда первый мужчина выхватил нож.
– Ублюдок! – воскликнул он.
Мужчине пришлось обогнуть своего здоровенного сотоварища – тот заслонил обзор, – а потом было уже поздно. Григорий шагнул к нему, вскинул руку и резко опустил; кастет врезался в кисть венецианца. Послышался хруст, вопль, мужчина рухнул на стол и увлек его за собой на пол.
Пока повсюду опрокидывали столы и стулья, а люди торопились получше рассмотреть схватку или уйти, вперед вышел второй, держа перед собой длинный тонкий стилет, сверкающий в пламени очага. Он двигался быстро для такого крупного и пьяного человека, заставив Григория уклоняться от трех стремительных выпадов. Удары клинка загоняли Григория к последнему венецианцу, который как раз достал собственный нож.
Не доходя пяти шагов, Лейла размахнулась и произвела бросок. Полет кувшина не походил на изящную параболу ее стрел, но прицел был верен. Кувшин врезался в затылок мужчины с такой силой, что тот пошатнулся, оступился и упал в очаг. Посыпались искры, заорал человек, повсюду слышались крики. Сюда уже бежали хозяин с двумя слугами; все трое сжимали метлы, как боевые посохи.
Однако в центре было довольно тихо, если не спокойно. Крупный, гибкий мужчина сделал ложный выпад – взмах, удар от плеча – и выбросил вперед сталь длиной в предплечье. Но Григорий уже успел сделать то, что следовало сделать с самого начала, – достал левой рукой свой кинжал. Выпад, клинок к клинку, увод чужого кинжала влево. Потом он поднял ногу и с размаху опустил каблук на босые пальцы противника. Когда мужчина заорал, Григорий опустил правую руку к бедру, сжал кулак и со всей силы нанес удар. Кастет врезался в щеку венецианца, его голова дернулась вбок. Мужчина был достаточно крупным и тяжелым, чтобы еще секунду стоять на месте, потом его глаза закатились, и он молча рухнул на пол.
– Скоты! Злодеи!
Хозяин и его люди набросились со своими метлами на прочих мужчин, толкущихся рядом, и угли, разбросанные по полу. Полетели, хоть и не прицельно, стулья. Григорий отбил один, другой поймал юноша в маске. «Сюда!» – прошипел он, и Григорий, видя, что больше бить некого, подчинился, спотыкаясь и смеясь.
В таверне был черный ход, и Лейла нашла его. Сзади раздавались крики. Женщина распахнула дверь как раз в тот момент, когда в нее врезался кубок. Потом они выскочили наружу и побежали по переулку. Вопли преследовали, и пара свернула в другой переулок, налево, потом еще раз.
Каким-то образом они описали круг и вернулись на широкую улицу, почти к дверям таверны, откуда выплескивались люди.
– Пошли, – сказала Лейла, поворачиваясь в противоположную сторону.
Григорий прошел за ней пару шагов, потом вдруг качнулся в сторону дверного проема.
– Знаешь, – хихикнул он. – Как-то мне странно. – И с этими словами тяжело осел на ступеньку.
– Вот здорово, – сказала Лейла, глядя на него, потом посмотрела на улицу.
Их никто не преследовал. У дверей все еще суетилась толпа. Внутри кто-то причитал. Мужчина. Она опустила взгляд:
– Ты можешь идти?
