Лук. Хотя назвать этот предмет просто луком – все равно что назвать Айя-Софию просто церковью. И для Григория, не замечающего боевых кличей и стонов раненых, летящих стрел и пламени, эта вещь была столь же святой. Он с благоговением смотрел на завитки полированного клена, на «спинку» из буйволовых сухожилий, которые вываривали неделями, чтобы придать луку силу и гибкость. Григорий присвистнул – такой прекрасный лук требует года работы и прослужит две сотни лет! Дерево выдерживали, ежедневно смазывали льняным маслом, рог для рукояти кипятили, пока он не станет податливым, потом придавали форму, тетиву из конского волоса пропитывали тщательно отмеренной смесью смолы, пчелиного воска и рыбьего клея, которая превращала ее в упругий шелк.
Григорий закрыл глаза, потом один за другим сжал пальцы на рукояти, вздохнул. Он владел похожим луком с юности; единственный способ изучить такое оружие, ибо даже очень сильным мужчинам не хватало нужных мышц, которые формировались только годами упорных занятий. Но когда Григория изуродовали и изгнали, он отказался от своего имени и всего, что напоминало о его потере, – включая любимый лук. Он знал, что хорошо управляется с арбалетом, был лучшим стрелком своего отряда. Но всегда понимал, что арбалет – просто инструмент убийства. Этот лук и все, что он значил, был для Григория отрезанной рукой, которая вновь вернулась к нему. Он ощущал… цельность, какую не чувствовал в себе все эти годы.
Засунув руку в колчан, Ласкарь обнаружил еще одну необходимую вещь – кольцо лучника. Оно село на палец слишком свободно, вымеренное и сделанное для другого человека; но сейчас сгодится и такое. Григория ждут турки. Он наложил стрелу, но не стал сразу искать цель. Пока еще нет. Не потому, что тетива была чуть слабее, чем он любил, – он и сам ослабел за годы небрежения. Григорий не стрелял, поскольку знал – как только он выстрелит, его прежняя жизнь раз и навсегда закончится. Он больше не будет наемником, не будет изгнанником, но вновь станет Григорием Ласкарем, лучником императорской гвардии, который вернулся сражаться за свое имя и за свой город.
Он ослабил тетиву, снял стрелу. Он не потратит впустую ни одной, пока рядом есть живые враги. Вдобавок арбалет, висящий за спиной, стесняет движения. Григорий снял арбалет и колчан с болтами, аккуратно отложил их в сторону, надел колчан со стрелами. Потом, осмотрев судно, заметил на середине грот-мачты маленькую платформу. Открытую, зато места ему хватит.
Григорий отстегнул шлем, положил его рядом с арбалетом, надел на себя лук, подпрыгнул, ухватился за веревку и полез к платформе. Он оказался прав: место было удачным. Сквозь путаницу такелажа, между свертками парусов стрелок хорошо видел главную палубу вражеского корабля. Это была большая трирема, возможно, самая крупная из всего турецкого флота. И Григорий ее уже видел. Видел человека на палубе, который выкрикивает команды, человека с приметным шлемом, в плюмаже которого не хватало одного павлиньего пера.
Григорий улыбнулся. Он уже дважды не попал в Балтоглу-бея,
Он нашел обе.
Султан, выкрикивая непристойную брань, въехал в воду.
Хамза не последовал за ним, равно как и прочие вожди. Гнев Мехмеда напоминал стихию, и хотя сейчас правитель весь сосредоточился на Балтоглу, хорошо заметном на палубе триремы, в среднем выстреле отсюда, его гнев в любой момент мог обрушиться на тех, кто под рукой… или мечом; ибо султан выхватил отцовский ятаган и крутил его над головой, рубя направо и налево, будто находился посреди полчищ врагов.
– Сколько тебе нужно людей, болгарский свинолюб? – орал Мехмед. – Сколько моих проклятых кораблей ты потопишь, пока не докажешь, что у тебя есть яйца? Трусы!
Хамза едва заметно покачал головой. Он сражался с христианами на море и знал, как трудно взять их корабли. У них было огромное преимущество – высота, возможность бросать, стрелять и метать вниз. Как раз в эту минуту он видел, как на одной из вражеских каракк подняли над бортом бочку. Она рухнула на
