Моряки наверняка видели султана, стоящего позади них на берегу. Его стяг был хорошо виден, а его фигура на таком расстоянии – отлично различима. Но Хамза был рад, что яростные звуки битвы скроют от моряков слова Мехмеда. Они были кем угодно, только не трусами, эти мужчины. И Балтоглу, при всех его грубых манерах и неразборчивой жестокости, бился в первых рядах сражения и делал все, что в его силах.
Хамза взглянул на солнце. Оно быстро садилось и было уже низко. Темнота сыграет защитникам на руку, атаковать станет практически невозможно. И Хамза видел, что по ту сторону бона – огромной цепи, которая прикрывала Золотой Рог и тем самым треть стен города от турецкой атаки – собирается множество судов, готовых прийти на помощь своим собратьям-христианам. Он видел флаги Генуи, Венеции, Крита, даже Константинополя. Они не рискнут опустить бон, опасаясь прорыва турок. Но под покровом ночи…
Однако время еще есть. Доблестный турецкий флот продолжал атаки, свежие суда заменяли потрепанные или потопленные. Христианские руки должны устать. Христианские стрелы, камни, бочки должны подойти к концу.
И тут Хамза почувствовал щекой нежнейшее касание. Взглянул на юг, потом на конские хвосты на стяге султана. Неужели они колышутся? Неужели он слышит слабый звон маленьких серебряных колокольчиков, висящих над ними?
– Аллах, милостивый и милосердный, – взмолился Хамза, – услышь молитву твоего скромного слуги. Не посылай этим неверным Твое сладкое дыхание.
– Балтоглу! – бушевал Мехмед. – Я найду твою мать и трахну ее!
Его конь уже был по брюхо в воде. Море пропитало плащ султана, садящееся солнце било в него, вода и свет превращали красновато-коричневую ткань в темную, кроваво-красную.
Григорий вытер правую руку о ткань на шее, потом достал из колчана две стрелы. Провел костяным наконечником по влажным губам, наложил стрелу, зажал пальцем древко, где оно касалось направляющей из черепахового панциря. Потом лизнул вторую, с наконечником вроде крошечного шлема-тюрбана, и засунул ее под ремень на груди. Подняв лук, одним плавным движением натянул тетиву, подождал, пока судно не поднимется на волне, выдохнул и выстрелил. Стрела прошла верно, между веревкой и оснасткой, и ударила лучнику, прикрывавшему правый бок своего командира, точно в подмышку, когда тот поднимал собственный лук. Григорий не следил, как лучник падает, – рука вытянула вторую стрелу, наложила, а взгляд не отрывался от Балтоглу. Турок, который поднял забрало, чтобы отдавать команды, потрясенно обернулся, глядя на внезапно упавшего стража, на брешь в окружавшей командира стене плоти и стали. Другой воин уже шагнул закрыть эту брешь. У Григория было мгновение, пока судно поднялось на следующую волну: натянуть, прицелиться, выдохнуть и спустить тетиву. Осознав в это мгновение, что цель чуть изменилась, но не осознавая, как именно… Пока он вновь не сфокусировал взгляд и увидел, что какое-то чутье заставило Балтоглу опустить забрало в ту же секунду, когда Григорий выстрелил.
Острая стрела ударит, но не пробьет. Ласкарь возлагал большие надежды на притупленный наконечник. Но немного неудачный угол, легкий наклон шлема, колебания моря или касание ветра – ибо сейчас он чувствовал ветер, прохладу на вспотевшем лице – заставили стрелу ударить в стальное забрало, но не пробить его. Голова мужчины дернулась назад, ноги подкосились, Григорий почти чувствовал удар тяжелого тела о палубу соседнего судна. Потом Балтоглу исчез за стеной его стражи – а Григория отвлекли крики снизу. Бо́льшая часть последней вражеской волны осталась на палубе, мертвыми или умирающими, остальные прыгали обратно за борт.
– Христовы… кости, – выдохнул Флатенел, опускаясь на колени на палубу. – Как я… постарел! – Он привалился головой к фальшборту. – Они опять идут? Посмотрите, кто-нибудь.
У Григория, с высоты его площадки, был наилучший обзор. Он посмотрел и понял: если сможет отыскать давно утерянные слова и веру, пришло время молиться.
Корабль Балтоглу уже отходил, унося своего измученного и покалеченного вождя. Но его место уже готовился занять другой, набитый нетерпеливыми и свежими воинами. За ним ждал другой, за ним – следующий; суда кружили со всех сторон, как волки, ждущие, когда добыча ослабеет. Григорий посмотрел налево и направо, на генуэзские каракки, сцепленные с баржей. Их окружало не меньше вражеских судов. Он вновь посмотрел на палубу баржи, на греческие тела среди турецких. Сколько еще человек они могут потерять? Сколько еще времени вымотанные люди смогут сражаться со свежими?
Ухватившись за веревку, Григорий скользнул на палубу.
– Капитан… – начал он, остановился, стараясь подобрать слова для таких вестей.
Но Флатенел все равно не слушал. Он поднял забрало шлема и потянул носом воздух, словно пес. Попытался подняться.
– Помогите мне! – крикнул он. – Поднимите меня.
Трое мужчин бросились на помощь, подняли его на ноги. Старик оглянулся, лизнул палец, поднял его вверх.
– Божье дыхание, – воскликнул он.
– Аминь, – отозвался кто-то.
– Нет, человече, – ответил Флатенел, уже ухмыляясь. – Ветер. Он вернулся.
