– Это угроза, с которой должно справиться, и быстро, – сказал Константин уже без улыбки, обращаясь ко всему собранию. – Вражеские пушки так сильно повредили материковую стену, что мы вынуждены возводить валы из дерева и бочек. Их трудно защищать, и нам нужен там каждый человек. Мы не можем выделить людей для морской стены, однако турки, под защитой своего нового флота, начали возводить мост через Рог, который нацелен прямо сюда, к нашему дворцу. – Он махнул рукой на север. – Если они смогут штурмовать нас и с этой стороны, последствия будут фатальными. – Покачал головой. – Нет. Мы должны изгнать их корабли из наших вод. Наши венецианские друзья – а эти приготовления угрожают их безопасным гаваням не меньше, чем нашему городу, – предлагают некую тайную меру, и не позднее чем завтра. Я прямо сейчас отправляюсь в церковь Святой Марии в венецианском квартале, чтобы выслушать их планы.
Константин повел рукой, включив в этот взмах Джустиниани:
– Хотя он их соперник, даже венецианцы признают великое мастерство нашего командующего в военном искусстве. Они допустят его на совещание. Но если, как я подозреваю, они предложат использовать в этом деле только своих земляков, я буду настаивать, чтобы мы, греки, тоже были представлены там. – Он улыбнулся Григорию. – Ты уже выказал свою доблесть на воде, молодой Ласкарь. Не сделаешь ли ты это снова ради чести своего города?
У Григория стянуло живот. Он не думал, что ему придется сражаться так скоро. Рана на бедре воспалилась, и он не очень хорошо двигался. Кроме того, он всегда предпочитал укрепления палубе. Но Григорий восстановил свою репутацию именно в сражении на море. И если это предложение неким образом испытывало его решимость, он не должен провалиться.
– Ради чести моего города, вашей чести,
– Хорошо. Тогда давайте отправимся в венецианскую церковь и посмотрим, что они предлагают. – Константин посмотрел куда-то поверх головы Григория. – Но прежде мы будем радостными свидетелями воссоединения братьев, наших собственных Кастора и Поллукса!
Григорий одеревенел, обернулся. Каина и Авеля, подумал он, увидев в дверях Феона, заметив потрясение, промелькнувшее на его лицо и тут же скрывшееся под такой же непроницаемой маской, как и та, что носил Григорий. Феон широко улыбнулся, пошел вперед, разводя руки. До него уже должны были дойти слухи о возвращении Григория и его действиях на имперском судне. Но, возможно, он не ожидал, что его близнец, младший лишь на мгновение, так быстро будет принят императором.
– Я слышал о твоем прибытии, брат, – сказал он, обнимая Григория и целуя его в обе щеки, – и рад видеть тебя живым и вернувшим свое – наше – имя.
– Брат, – только и вымолвил Григорий, только и смог сказать – пока.
Возможно, Константин, стоя рядом, почувствовал невысказанное. Когда братья разошлись, он сменил тему.
– И что, Феон, сказал посланник Мехмеда о нашем ответе?
Феон с облегчением отвернулся от вызывающего взгляда Григория.
– Он болезненно воспринял нашу невежливость, господин. И опасается, что посланный нами ответ приведет его владыку в ярость.
– К которой, по слухам, тот и так склонен, – заметил Константин.
Он повернулся, подозвал слуг; те накинули на императора плащ, пристегнули к сапогам шпоры.
– Что ж, посмотрим, не сможем ли мы отравить ему кое-что еще, и довести его до удара, который разорвет ему сердце.
С этими словами, в сопровождении свиты император вышел из зала. Джустиниани, проходя мимо, пожал Григорию руку. Амир, его тень, улыбнулся и постучал по собственному носу. Вскоре все ушли, оставив в зале только двоих братьев.
Несколько мгновений оба мужчины молча смотрели на открытую дверь. Наконец, не глядя, Феон пробормотал:
– Дом нашей семьи открыт для тебя, брат, – конечно, если ты захочешь остановиться там.
Предложение было простой формальностью, не подразумевающей сути.
Григорий обернулся.
– После того, что было сказано в последний раз, Феон? После того, что твой… твой сын… – он сделал паузу, – после того, кем меня назвал Такос? Как ты можешь позволить предателю спать под твоей крышей?
Феон тоже обернулся, оба брата стояли лицом к лицу.
– Он узнает, что всегда считавшееся правдой не является таковым. Теперь он узнает другую историю. Теперь, когда император и город вновь приняли тебя в свое сердце.
Григорий услышал в этих словах оттенок горечи и не сдержал улыбку:
– Наш император не процитировал оставшуюся часть библейской истории, – сказал он, – и я вряд ли вспомню точные слова. Но припоминаю, что брат блудного сына был столь же огорчен его возвращением, как и ты – моим.
В течение многих лет полагая Григория мертвым, Феон редко задумывался о своем брате. Но сейчас он понял, что его близнец по-прежнему обладает властью пробуждать в нем ярость, как никто другой.
– Возможно, тебе стоит спросить мою благочестивую жену, – прошипел он, – и она назовет тебе даже главу и стих.
