Армагеддон. Книга 1 полностью

Первого июля он снова пошел в контору к Сомсу и перерыл его аптечку в поисках пенициллина. Обнаружив пенициллин, он, после некоторого колебания, проглотил две таблетки. Он прекрасно понимал, что умрет, если у него окажется аллергия на пенициллин, но в качестве альтернативы выступала еще более неприятная смерть. Заражение прогрессировало. От пенициллина он не умер, но и значительного улучшения не последовало.

К полудню вчерашнего дня у него начался сильный жар, и, похоже, большую часть времени он бредил. Еды у него было предостаточно, но есть не хотелось. Он лишь пил чашку за чашкой холодную кипяченую воду из холодильника, стоявшего в кабинете Бейкера. Вода уже почти кончилась, когда он заснул (или забылся) прошлой ночью, и Ник не представлял себе, как он сможет достать себе еще. Впрочем, в таком лихорадочном состоянии его это не слишком беспокоило. Скоро он умрет, и больше не о чем будет беспокоится. Мысль о скором прекращении боли была для него большим облегчением. Нога его болела, чесалась и горела.

После убийства Рэя Бута сон его перестал быть сном. Он стал похож на непрерывный поток. Словно все, кого он знал, возвращались на сцену после спектакля, чтобы поклониться рукоплещущей публике. Руди Спаркмен, указывающий на листок бумаги: Ты — это белая страница. Его мать, постукивавшая пальцем по линиям и окружностям на другом листке бумаги: Здесь написано Ник Андрос, радость моя. Это ты. Джейн Бейкер, отвернувшаяся в сторону на подушке: Джонни, бедный мой Джонни. В его снах доктор Сомс снова и снова просил Джона Бейкера снять рубашку, и снова и снова Рэй Бут говорил: Держите его… сейчас я его вздую… сосунок ударил меня… держите его… В отличие от всех предыдущих снов в своей жизни, Нику не нужно было читать по губам. Он слышал, как люди говорят. Сны были удивительно явственными. Они бледнели по мере того, как боль в ноге подталкивала его к пробуждению. Когда он снова засыпал, он оказывался на возвышении. Под ним простиралась земля, как рельефная карта. Вокруг была пустыня, и звезды над головой сверкали с сумасшедшей яркостью. Рядом с ним был человек… нет, не человек, а лишь оболочка человека. Словно его очертания были изъяты из ткани реальности, и перед Ником стоял негатив человека, черная дыра в форме фигуры. И голос этой пустоты говорил: Все вокруг будет твоим, если ты падешь на колени и поклонишься мне. Ник тряс головой и хотел отступить от обрыва, опасаясь, что пустота протянет руки и столкнет его вниз.

Почему ты не говоришь? Почему ты только качаешь головой?

Во сне Ник делал жест, который ему столько раз приходилось делать наяву: прикладывал палец к губам и ладонь к горлу… а потом слышал свой собственный абсолютно ясный и довольно красивый голос: "Я не могу говорить. Я немой".

Но ты можешь. Можешь, если захочешь.

Страх Ника моментально сменялся удивлением и ликованием, и он протягивал руку, чтобы прикоснуться к человеку. Но дотронувшись до его плеча, рука леденела. Он отдергивал руку, замечая ледяные кристаллы на костяшках. И это приходило к нему. Он мог слышать. Голос темного человека, далекий крик вылетевшей на охоту ночной птицы, бесконечный стон ветра. Он вновь становился немым — от удивления. У мира появлялось новое измерение, о котором он никогда не подозревал. Он начинал слышать звуки. Он различал любой из них без чужих пояснений. Они были красивыми. Красивыми звуками. Он пробежал пальцами вверх и вниз по своей рубашке и удивился быстрому шепоту ногтей, прикасавшихся к хлопку.

Потом темный человек поворачивался к нему, и Ником овладевал ужас. Это создание, кем бы оно ни было, не совершало бесплатных чудес.

…если ты падешь на колени и поклонишься мне.

И Ник закрывал лицо руками, потому что он страстно желал все то, что темный человек показал ему с возвышения: города, женщин, сокровища, власть. Но больше всего ему хотелось слышать завораживающий звук прикосновения ногтей к рубашке, тиканье часов в пустом доме после полуночи и загадочный шум дождя.

Но он произносил слово Нет, и тогда им снова овладевал леденящий холод, и его толкали, и он падал вниз головой, беззвучно крича, низвергаясь в туманные глубины, в запах — кукурузы?

Да, кукурузы. Это был другой его сон, и оба сна соединялись в один, не образуя швов. Он был на кукурузном поле, на поле зеленой кукурузы. Пахло теплой землей, коровьим навозом и растущей зеленью. Он поднимался на ноги, и начинал идти вдоль ряда и немедленно останавливался, понимая, что может слышать мягкий шорох ветра в зеленых листьях, похожих на лезвия мечей… и что-то еще.

Музыку?