Вообще, мемуары современников полны примерами самых необычных дуэлей, на самых различных видах оружия, происшедших по самым различным причинам и с самыми разными исходами. Тем не менее нельзя не отметить одной особенности. Несмотря на многочисленные упоминания о факте дуэлей, в подавляющем большинстве случаев мемуаристы наполеоновской армии не только не возводят дуэль в культ, но и даже упоминают о поединках как-то вскользь, не особенно задерживая на них свое внимание. Дуэль не была окружена в их среде тем обостренным, почти что болезненным вниманием, как, скажем, в России 20-х — 30-х гг. XIX в., где она стала чуть ли не главным источником вдохновения авторов романтических литературных произведений. Изнурительные походы, слава на поле грандиозных битв Империи, удивительные исторические события, свидетелями которых они являлись, занимали воображение офицеров и солдат наполеоновской армии куда больше, чем сомнительная прелесть бретерских подвигов. Если в гарнизоне и на постое по причине вынужденного относительного безделья отношения между частями складывались, как ясно из вышесказанного, достаточно непросто, иначе было на поле сражения. Здесь совместное преодоление опасностей, общая слава, добытая в тяжелой борьбе, вызывали к жизни другие чувства - чувства товарищества и братства по оружию. Вот что вспоминал об этом д'Эспеншаль: «...благодаря редкому везению мы выбрались живыми и невредимыми из этого гибельного места и в 11 часов вечера прибыли в городок Эспьель, умирая от усталости. Мы встретили тут пехотную дивизию и наш полк... Я не могу описать радости и счастья наших товарищей и гусар; со всех сторон были рукопожатия, бесчисленные объятия, которые выражали нашу искреннюю любовь друг к другу, те чувства преданности, которые рождаются в боях, когда вместе идут навстречу смертельной опасности» 102.
Конечно, подобные чувства не являлись какой-то отличительной особенностью наполеоновского войска. Но то, что поистине удивляет и является характерным прежде всего для армии Первой Империи, - это те формы, в которых проявлялось боевое братство, формы, которые, без сомнения, характерны для французской нации классического периода с ее врожденным артистизмом и склонностью к театральным эффектам в хорошем смысле этого слова. Не редкостью было, что появление на поле битвы полка, отличившегося в предыдущих боях, армия встречала громким ликованием и даже... аплодисментами! «Заслуженная репутация части быстро распространяется в армии, - рассказывает де Брак. - Я видел, как полкам аплодировала вся армия. Им кричали "браво!", когда они вступали в боевую линию. Солдаты выбегали из строя, чтобы подойти к ним и пожать руки храбрецов! Какой только порыв это не возбуждало! "Они с нами! - раздавалось отовсюду. - Вперед! Вперед! Теперь победа наша!"»103
Пожалуй, нигде с такой силой не раскрывались рыцарственные чувства солдат и офицеров наполеоновской армии, как в этом благородном умении воздать должное отваге своих товарищей по оружию. И примеров этих искренних, дружеских, шедших от самого сердца приветствий великое множество. Вот что писал герцог Бассано о том, как 84-й линейный полк вступил в боевые порядки армии в битве при Ваграме: «Когда "один против десяти"* показался на поле сражения, он был встречен исступленными восторженными приветствиями своих товарищей, а Император снял шляпу и оставался с непокрытой головой, пока полк проходил мимо него»104.
* Девиз, который был начертан на бронзовой плакетке, помещенной под орлом 84-го полка. Право носить подобное отличие было в виде исключения дано этой части за героический бой под Грацем 25 июня 1809 г., когда этот полк сражался с десятикратно превосходящим его по численности австрийским корпусом.
«Можно было залюбоваться порывом наших войск, - вспоминал генерал Гриуа о бое под Шевардиным. - Под чистым синим небом, в лучах заходящего солнца, сверкали ружья и клинки, украшая открывавшиеся перед нами зрелище. Армия с высоты своих позиций провожала глазами полки, которым была поручена честь атаковать первыми, и приветствовала их ликующими криками...»105
Однако еще больше, чем в отношении к друзьям, рыцарственность проявляется в отношении к врагам. И здесь можно с уверенностью сказать, что стиль поведения армии Наполеона еще полностью соответствует пониманию войны, характерному для европейского «традиционного» общества, смягченного к тому же гуманистической философией XVIII в. Враг рассматривался как таковой только на поле боя, пока сталью и свинцом он хотел навязать свою волю. Но едва стихал грохот битвы, как в неприятеле солдаты и офицеры Наполеона видели лишь людей, волею судеб оказавшихся по другую сторону барьера, таких же, как и они, воинов, выполняющих долг перед своим монархом и Отечеством.
