Пример подавал сам Император. После каждого генерального сражения отдавался приказ помогать раненым - своим и чужим. Французские хирурги оперировали, часто даже не вникая, к какой армии принадлежит пострадавший. Главный хирург Гвардии (а впоследствии - и всей армии) Ларрей оказывал помощь всем раненым без разбора - французам и их врагам. А Перси, другой выдающийся врач, записал в своем дневнике о вступлении наполеоновских войск в Гейльсберг: «Мы видели, сколько стоила эта битва русским. В городе осталось около 400 раненых, которых они не сумели увезти... по причине тяжести их ран. Я отрядил тридцать хирургов, чтобы перевязать их и оперировать. Мы собрали их в одном здании, которое теперь будет для них госпиталем»106.
Справедливости ради нужно отметить, что в том же дневнике Перси указывает, что французские раненые, взятые до этого в плен русскими и освобожденные наступавшими полками Великой Армии «единодушно утверждали, что хирурги русской армии перевязывали их даже вперед своих собственных солдат»107.
Подобное поведение было скорее нормой, чем исключением, по крайней мере, до тех пор, пока война не приобрела в 1812, а особенно в 1813 г. небывалый размах и ожесточение. Впрочем, и в этих кампаниях находилось место великодушию. Вот что писал в своих воспоминаниях ирландец Вольф Гон, прошедший кампанию 1813 г. в рядах наполеновских войск: «На поле боя французы обычно сражаются с дикой яростью. Они устремляются в атаку душой и телом, словно становясь охваченные опьянением, особенно в атаке, когда они бьют всех без пощады и сами ее не просят. "Бей! Бей!" -кричат они во всю глотку... Но едва бой кончился, как их ярость исчезает, и естественная гуманность их натуры становится доминирующей. Я всегда видел их сострадательными и гуманными к раненым и пленным, которых они никогда не оскорбляли и не обижали »108.
Фантен дез Одоар записал в своем дневнике попе битвы при Аустерлице: «Те из раненых, кто мог двигаться, приближались к нашим бивачным кострам и садились вокруг них. Среди раненых было много русских и австрийцев, рассеянных по полю боя, они тоже расположились обогреться у наших огней. Для стороннего наблюдателя это была весьма своеобразная сцена - видеть, как по-дружески сгрудились вокруг костров люди, которые еще несколько мгновений назад в ожесточении убивали друг друга» 109.
А вот что видел другой очевидец после битвы под Цнаимом в 1809 г.: «К пяти часам огонь утих, и офицеры проехали по линии войск, чтобы прекратить стрельбу, так как князь Лихтенштейн был в этот момент в императорской палатке с целью заключить перемирие. Мы подошли к австрийцам, пожимали им руки и завязывали дружеские беседы с помощью фламандцев, которые служили нам переводчиками»110
Но даже в ярости боя французский солдат был далек от кровожадности. Вот какой комичный случай, произошедший в бою при Березине, описал гренадер Великой Армии: «Один из русских кавалеристов, которого понесла его смертельно раненая лошадь, рухнул вместе с ней прямо в нашем каре. Так как лошадь придавила ему ногу и кавалерист никак не мог сам выбраться из под нее, один из наших помог ему подняться. Пользуясь тем, что мы были заняты отражением атаки других эскадронов его полка, он вышел из каре, причем никто и не подумал ему мешать, а затем как ошпаренный бросился бежать в сторону своих. Мы не могли не рассмеяться, и никто не стал стрелять по нему»111.
Когда же война кончалась, французские солдаты охотно братались со своими бывшими врагами. В Тильзите Императорская Гвардия организовала огромный пир, куда были приглашены солдаты русских гвардейских полков: «Суп, говядина, свинина, баранина, гуси и куры были в изобилии, пиво и вина в бочках стояли на каждом столе. Гренадеры и егеря французской Гвардии, смешавшись с русскими гвардейцами, ели и пили. Русские вначале держались очень скромно, не понимая нашего языка, и не осмеливались предаться веселью, но дружелюбные жесты и доброта наших солдат сделали свое дело: они осмелели и к концу пиршества были так же веселы... Этим вечером невозможно было понять, кто есть кто: французы, обменявшись с русскими шапками, мундирами и даже башмаками, прогуливались в поле и по городу крича: "Да здравствуют Императоры!"»112
Вообще, как отмечают современники, ожесточение и ненависть появились лишь в поздних кампаниях, да и то в основном по отношению к пруссакам, с которыми французские солдаты сражались с остервенением, не свойственным боям «с англичанами, русскими и австрийцами, где с обеих сторон проявлялось много любезности»113.
