Некоторые из жестов воюющих армий того времени словно сошли со страниц рыцарских романов и, наверное, не всегда понятны людям, воспитанным на идеологизированных и прагматичных войнах XX века. Вот какой случай произошел в кампанию 1814 г. в Италии. Вице-король Евгений Богарне, славившийся своим благородством и отвагой, в ходе рекогносцировки случайно оказался в пятидесяти шагах от австрийского поста, стоявшего на другом берегу узкой речки. Один только залп - и главнокомандующий французской армии в Италии и многие его высшие офицеры погибли бы. «Но в тот момент, когда командир отряда узнал вице-короля по его белому плюмажу и бляхе ордена Почетного Легиона, он выровнял строй своих солдат, скомандовал "На караул!" и приказал барабанам бить встречный марш. Эта военная любезность... была оценена вице-королем по достоинству. Он вежливо поприветствовал пост и его командира. Вечером, вернувшись в Верону, он послал одного из своих адъютантов к австрийскому главнокомандующему, чтобы высказать свою благодарность за этот благородный жест»114.
Нужно отметить, что, пока французы вели войну с профессиональной прусской армией, а не с вооруженным народом, обработанным шовинистической пропагандой, подобные любезности имели место и в отношении с пруссаками. Гонневиль, тогда молодой офицер кирасирского полка, был взят в плен в одной из отчаянных кавалерийских стычек зимой 1807 г. Прусские офицеры и солдаты проявили максимальную тактичность по отношению к раненому пленнику. В дороге командир прусского отряда, также раненый в бою, «столь же мало был занят своей раной, - рассказывает Гонневиль, - как если бы вовсе ее не получал. Зато я был предметом самой трогательной заботы. Меня окружили вниманием, беседовали о моей семье и моем родном городе, с восторгом говорили об отваге, с которой дрался мой отряд, и вообще всеми способами старались меня утешить...» За ужином, «несмотря на мои протесты, меня обслуживали первым и выбирали для меня лучшие куски...» После двухмесячного пребывания в плену Гонневиль был обменен на прусского офицера и препровожден в расположение французских войск (дивизия Дюпона) графом фон Мольтке, командиром отряда, в свое время взявшим его в плен. Во французском штабе настал черед ответной учтивости: «Час спустя мы были за столом, накрытым на тридцать персон... Генерал Дюпон посадил г-на фон Мольтке рядом с собой и во время обеда спросил, в каком бою он получил шрам на щеке, который казался свежим. Граф фон Мольтке сказал, что это я нанес ему эту рану, что сделало меня объектом внимания всех присутствующих и весьма меня смутило. Я покраснел до корней волос... и генерал Дюпон попросил меня рассказать, как все это случилось... Во время рассказа г-н фон Мольтке был изысканно любезен: он несколько раз сказал, что я преуменьшаю достоинство своего поведения. Я же рассказал, как граф спас меня в ту минуту, когда без его вмешательства я был бы убит. Со всех сторон на графа посыпались благодарности, и генерал Дюпон говорил с ним с такой добротой, как если бы он был обязан ему жизнью своего близкого друга или родственника»115.
Конечно, последний эпизод с его изысканной рыцарской учтивостью, словно сошедший со страниц хроник бургундского двора XV в., являлся скорее исключением, но нет сомнения, что в целом французские солдаты и особенно офицеры не испытывали ненависти к своему противнику, движимые не желанием убить врага, а стремлением добиться победы во имя славы, наград и материальных выгод. (Особняком, конечно, стоит здесь испанская война и вообще все те кампании, где в дело вмешивалось вооруженное гражданское население.)
Итак, как же выглядел «моральный портрет» наполеоновской армии?
Это была мужественная, полная кипучей отваги, энтузиазма и презрения к опасности, безгранично верящая в своего вождя армия, армия в целом дисциплинированная, хотя под влиянием обстоятельств не чуждая эксцессам, и прежде всего мародерству. Армия, иногда слишком самоуверенная, беспечная и драчливая, зато высоко ценящая честь и товарищество, веселая и неунывающая, гуманная к поверженному врагу.
Такой она была в первые годы Империи - в пору блистательных побед, во многом она осталась такой и в самую трагическую пору. Однако в истории наполеоновского войска есть рубеж, мимо которого нельзя пройти.
Как получилось, что армия с высокими моральнобоевыми качествами превратилась в жалкую кучку оборванных деморализованных беглецов за время не слишком долгого отступления из России? Если такой вопрос не возник перед читателем этой книги, то он всегда волновал автора, и нам необходимо дать на него ответ, который, как будет понятно, имеет самое прямое отношение к теме данной главы.
