Да, армия 1813 г. не была, конечно, толпой «одиночек», сгрудившихся на подходе к заснеженному Ковно, однако армией с могучим пронизывающим все духом победы она уже не стала. В ней произошел внутренний надлом. И, как следствие этого, наряду с отчаянной отвагой молодых солдат кампания 1813 г. – это также паника под Денневицем, Петерсвальдом и Кацбахом.
Кампания 1814 г. еще более акцентирует это двойственное состояние духа. Там, где появлялся на поле боя легендарный серый редингот и треуголка императора, солдаты, словно зачарованные волшебством, бились с яростным исступлением, совершая чудеса героизма, опрокидывая, повергая, уничтожая многократно превосходящего по численности противника. Но там, где Наполеон отсутствовал, словно исчезали чары, там вялость, нерешительность и робость генералитета парализуют добрую волю и смелые порывы.
«Напрасно, чтобы обмануть врага, французские солдаты кричали “Да здравствует Император!”, – пишет Анри Уссе о битве при Бар-Сюр-Об, где командовал маршал Удино. – По тому, как битва была начата, и по тому, как управляли войсками, всем было ясно – здесь Наполеона не было»[739].
Силы были к тому же слишком не равны. На каждого французского солдата приходилось по три неприятельских. Поэтому результат, несмотря на весь гений французского полководца, был предопределен.
Падение Империи было глубоким моральным потрясением для армии. Вот что вспоминал офицер, сражавшийся под Тулузой, о том, как в его полку было встречено известие об этой катастрофе: «…мы узнали об отречении Императора и о возвращении Бурбонов. Эта новость повергла в траур меня и всех моих товарищей. Мы были далеки от политики и ее дрязг, долго сражались вдалеке от Франции и знали о Императоре лишь по его славе… Войны, которые мы вели, казались нам справедливыми и необходимыми, в наших сердцах монарх и отечество сливались в одно целое. Унижение одного, катастрофа другого, были для нас одинаково горестны. Мы были готовы умереть за Императора и за Родину. Полковник прочитал перед нашими рядами приказ, в котором говорилось о смене династии. Он поднял шляпу и крикнул: “Да здравствует король!” Никто не ответил ему. Он повторил свой возглас. Но ряды остались молчаливыми. По щекам офицеров, опустивших глаза, текли крупные слезы»[740].
Э. Детайль. Северная армия (1815 г.) на марше
Хотя Империя пала, но в нашем кратком обзоре эволюции духа наполеоновских войск рано ставить точку. Необходимо сказать еще несколько слов об армии 1815 года, стоящей несколько особняком в произошедшей последовательной эволюции.
Когда Наполеон вернулся с острова Эльба и европейские монархи объявили ему войну, стодвадцатитысячная армия двинулась на север Франции для того, чтобы защитить ее от вторжения 800 000 солдат союзных войск, собиравшихся на границах. Армия 1815 года резко отличалась от армии 1813 года. Обстоятельства, в которых началась война, не вызывали сомнения в ее целях: Франция защищала свой суверенитет, свое право на самоопределение от иностранных штыков, силой которых хотели реставрировать ушедшие в прошлое порядки, посадить на трон Бурбонов, которые, как метко сказал Талейран, «ничего не забыли и ничему не научились».
В войсках с особой силой возродилась патриотическая идея защиты отечества. Да и по составу армия резко отличалась от того, что она представляла собой в 1813 году. Вернулись тысячи ветеранов из русского, испанского, немецкого плена. Эти люди умели драться и рвались в бой для того, чтобы отомстить за все унижения, которые они претерпели, смыть кровью позор поражения. На войну уходили с энтузиазмом. Смотры превращались в манифестации. Один из солдат Северной армии писал домой: «Все мужчины от двадцати до сорока лет уходили на войну добровольно и с криком “Да здравствует Император!”»[741] Эту фразу, еще недавно произносимую шепотом, с наслаждением орали во все горло. Разноцветные шинели и фуражные шапки вместо киверов, гражданские рединготы с эполетами напоминали ветеранам их молодость, которая привела их на поля Жемаппа, Флёрюса, Арколе и Риволи. Снова, как двадцать лет назад, ноги бодро шагали по раскисшим от дождя дорогам в такт «Марсельезе», «Ca ira», «Мы стоим на страже Империи».
«Никогда армия не уходила в поход с такой уверенностью в победе, – писал лейтенант Мартен. – Что нам было число врагов? В наших рядах шли солдаты, состарившиеся в победах… Тысяча оскорблений, за которые надо было отомстить, добавляли гнева к их природной отваге. Эти лица, загрубевшие от солнца Испании и льдов России, освящались при мысли о битве»[742]. Это была «армия, обученная и доблестная, в которой не хватало сплоченности, потому что солдаты не знали своих командиров и не доверяли генералам, мрачная, нервная, охваченная духом II года, взволнованная исступленной страстью к Императору – она была способна на чудесные порывы, но и подвержена трагическим моментам депрессии»[743].
