Роды продолжались много часов: были осложнения. Седьмого мая я в муках родила младенца, о котором так ничего и не узнала, потому что сразу уснула, слишком измученная, чтобы взглянуть на него. Учат ли нас быть матерями? Как могла я знать, что нужно дать, – я, у которой все отняли? Как может плодоносить вытоптанный сад?
Наутро мне принесли мою дочь.
Ее положили мне на грудь. Я отвернулась, мне было отвратительно это сморщенное существо, заливавшееся плачем.
– Жорж, забери ее, пожалуйста!
Он посмотрел на меня с ужасом, но у меня, наверно, был такой измученный вид, что он повиновался, не сказав ни слова. Дверь закрылась, и я снова уснула. Но вскоре медсестра принесла мне ее, чтобы я ее покормила. Мне пришлось дать ей грудь, отчего меня передернуло. Я никак не могла ее называть и говорила только «она». Жорж понимал, что со мной что-то неладно, и пытался вразумить меня.
– Луиза, надо придумать ей имя. Что ты скажешь насчет армянского имени?
Я содрогнулась от ужаса.
– Нет! Не армянское! Только не армянское!
Он не стал настаивать, и так продолжалось еще некоторое время. «Она» сделала то, «она» сделала это. Я хочу, чтобы «она» перестала плакать, я хочу, чтобы «она» куда-нибудь делась. Мне пришлось еще три недели пролежать в больнице, только потом я смогла вернуться домой. Однажды ночью я увидела луну на темно-синем небе и решила, коль уже ей нужно было имя, то ее будут звать Луна. Луна Саламе.
Луна заливалась плачем. Случалось, выйдя из себя, я запихивала ее в колыбельку и захлопывала дверь детской, чтобы не слышать ее воплей. Я так устала, что любой пустяк раздражал меня. В это время я не раз пыталась снова писать, моля слово, какое угодно, родиться под моим пером. Но ничего не получалось. Я сидела за столом, вгрызаясь все глубже в пустоту в поисках живительного родника. Плач Луны был невыносим, как никогда. Я винила ее в моем словесном бесплодии.
В Мараше я бы побежала в кабинет деда. Я рассказала бы ему все, про пустоту, про Луну, про молчание слов. Он выслушал бы мою жизнь, посчитал бы пульс моей души, умыл мое сердце. Он поднял бы якорь отчаяния, повел бы корабль в открытое море и положил бы камень на мои руины.
Я не находила в себе ничего материнского, и память о маме, такой ласковой, преследовала меня неотступно. Мне бы так хотелось походить на нее, грациозной поступью идти по дням, утолять боль, врачевать раны и дарить любовь! Иногда я заставляла себя подойти к Луне и прижать ее к себе, как сделала бы мама, но очень быстро ее прикосновения становилось мне противны, сама не знаю почему. Я возвращала ее в кроватку и уходила подальше.
Я написала притворно радостное письмецо Марии, не зная, разрешат ли ей его прочесть. «…Мария, родился маленький ангелочек. Мы получили луну с неба. Какое счастье в доме!..»
Свекор и свекровь приехали из Египта через месяц после рождения Луны. Они настояли, чтобы мы все поселились в большом доме на месяц, пока они будут здесь. Жоржа пришлось долго упрашивать, но он все же уступил, понимая, как это меня порадует. Снова был большой дом, полный голосов и смеха, снова заботы Самира и Муны, энергия Селены, беседы с Камилем и выходки Зияда. Я опять стала ребенком, королевой, получившей луну с неба. Все заботились обо мне, предугадывая малейшие мои желания, без конца спрашивали, чего мне хочется. Я не пользовалась этим, потому что мне было все безразлично, лишь бы собрать несколько капель любви, чтобы омыть мое одиночество. На вопросы, которые мне задавали, я отвечала наобум.
Луна больше не плакала, когда я подходила к ней, потому что со мной всегда кто-нибудь был, чаще всего Муна. И тогда я становилась матерью, не сводящей глаз со своего обожаемого младенца. Но стоило Муне ненадолго отойти, и мои бездны снова затягивали меня. Я впадала в какую-то летаргию. Однажды она застала меня в спальне, я сидела на кровати и раскачивалась.
– Что с тобой, Луиза?
Я чуть было не открылась ей.
