Однажды утром меня сильно затошнило, я долго мучилась, согнувшись пополам в ванной. Я молила все, что осталось от Бога на этой земле, забрать меня раз и навсегда, как Он должен был сделать уже очень давно. Жорж повел меня к врачу. Тот внимательно осмотрел меня и, улыбаясь, сообщил, что я беременна. До меня не сразу дошло, что это значит, но мне безумно захотелось свернуться в клубок на руках у мамы и ощутить ее запах лаванды. Кто вправе вот так отнимать у нас матерей, оставляя нас одинокими, такими одинокими, что кажется, будто мы не сможем сделать больше ни шагу? И как это опозоренное тело может дать жизнь?
Жорж был сам не свой от радости. Он крепко обнял меня.
– Это чудесно, Луиза! Я так счастлив!
Я вернулась домой удрученная, но Жоржу этого не показала. Я не хотела его ранить. Заставляла себя улыбаться ему с утра, когда он уходил на работу. Или притворялась спящей, свернувшись в постели, и чувствовала, как он осторожно целует меня в спину. Когда за ним закрывалась дверь, я знала, что новый туманный день ожидает меня. Я зарывалась в простыни, чтобы спрятаться еще ненадолго, но зачастую тошнота заставляла меня подняться с по стели.
Целыми днями я лежала в постели, уставившись в потолок, и боролась с острыми камнями, ранившими мою душу. Под вечер заставляла себя умыться и одеться, чтобы предстать перед Жоржем в лучшем обличье. Он возвращался домой к любимой беременной жене. Она встречала его в прихожей их красивой квартиры и ласково ему улыбалась. Он рассказывал, как прошел его день, но больше расспрашивал, как себя чувствует будущая мать, которую он ласкал и баловал, как принцессу. Часто у него в руках был букет роз, фиалок или тюльпанов. «Вот цветы для нашей любви, милая моя». Я ставила их в вазу и рассказывала им обо всех моих горестях. О Мараше и цветах в нашем саду.
– Дедушка сумел бы о вас позаботиться. Но я не могу. Рука моя черна, и я ничего не могу поделать.
Я добилась разрешения навестить Марию в монастыре, но увидеть ее могла только сквозь решетку, которая окончательно скрыла ее лицо, обрамленное белым чепцом. Я не видела ее почти два года. Она показалась мне невероятно хрупкой, и я страшно страдала, что не могу ее обнять. На ее лице была написана восторженная убежденность.
– …Я встаю в половине пятого, чтобы помолиться, потом мы идем к мессе. Распределяем работы, ложимся в десять и…
– Но… ты счастлива, Мария?
– Я близка к Богу, Луиза! Он принял меня в свое лоно!
Мы говорили, пока не пришла монахиня, положив конец нашей беседе. Мария обернулась ко мне в последний раз, помахала рукой и скрылась.
У меня теперь новая сестра, с которой я могу видеться только раз в год и имею право поговорить лишь несколько минут. Новая сестра в черных одеждах, пленница своей веры. Сестра за решеткой, на коленях.
Шли месяцы, и мой живот стал таким огромным, что мне было невыносимо себя видеть. Я умолила Жоржа убрать из спальни зеркала, чтобы не встречаться со своим отражением. Он повиновался, опасаясь за мое здоровье в случае отказа.
Иногда я подолгу сидела на корточках, моля этого ребенка, о котором ничего не знала, выйти из меня и уйти в другое тело.
– Умоляю тебя, я не могу тебя оставить. Я тебя не хочу. Выходи на свободу и найди себе другую мать.
Но ребенок держался крепко, и однажды все мое тело охватила мучительная боль. Я кричала. Жорж поспешил отвезти меня в больницу. Я долго лежала, проклиная этого ребенка, обретшего жизнь в пустыне моего непомерно тяжелого тела, которого уже ненавидела.
