В выходные большинство учениц уходили домой. Нас оставалось в пансионе человек десять, не больше, и всегда с приближением выходных у нас щемило сердце. Я вспоминала, как впервые увидела Жиля в сиротском приюте. Теперь я понимала лучше, чем когда-либо, что прочла в его лихорадочных глазах в тот день: внешняя суровость была стеной, чтобы скрыть страхи и горе; лишь так можно было терпеть. Я не могла дать слабину перед Марией, иначе она бы тоже рухнула. Я постоянно держала себя в руках. Мы что-то вырезали из бумаги и раскрашивали, снова играли в бумажных человечков. Но домик, который сделала Мария, сломался и был без крыши, а человечков она вырезала таких маленьких, что их едва было видно. Мало-помалу она набралась достаточно сил, чтобы добавить к ним дедушку, папу, маму, старшего брата, маленького сироту и даже котенка. Наша прежняя жизнь стала бумажной жизнью.
– Скажи, Луиза, как ты думаешь, Прескотт в раю? – спросила меня Мария.
Я больше не верила в рай, только в ад, но поостереглась сказать ей это.
– Конечно, он в раю!
– Но он ведь съел Кароль!
– Прескотт – самый добрый кот на свете, и я уверена, что там, где он сейчас, он всегда думает о тебе.
После этого разговора она стала говорить о нем только в настоящем времени. Ложась в постель, она будто держала его на руках, а проснувшись, говорила ему «доброе утро». Я немного беспокоилась поначалу, но поняла, что она выстроила себе мир, в котором воспоминания окружают ее и помогают выжить.
Зима неотвратимо укорачивала дни. В плохо отапливаемом пансионе гулял ледяной ветер. Вечером мы ложились на затвердевшие от холода простыни. Надо было иметь мужество, чтобы встать с постели, поспешно натянуть заледеневшую форму и бежать в умывальную, пока все еще спали. Я открывала краны, но вода текла не сразу, трубы замерзали. Пар вырывался из наших ртов, когда мы разговаривали, так что мы корчили рожи и делали вид, будто курим. Но нам надо было мыть, мыть и мыть, руки без перчаток невыносимо болели от ледяной воды. Я привыкла не спать. Да, я совсем не спала и в конце концов приспособилась к постоянной усталости. С утра погружалась в какой-то густой туман, выныривала из него только после полудня, но вскоре он окутывал меня вновь. С наступлением ночи несказанный страх сжимал мне сердце, потому что я знала, что мне предстоит бороться с ночными кошмарами. Ровное дыхание Марии наполняло карцер, ненадолго успокаивая мои тревоги. Мне больше не надо было щипать себя, чтобы не спать, но на меня непрестанно накатывали воспоминания. Я боролась, отгоняя их, и эти усилия выматывали меня. Я невольно думала о Жиле. Горе часто выплескивалось из меня и топило печаль в безмолвных рыданиях.
По утрам, когда нужно было идти в часовню к заутрене, становилось тяжелее всего. Мы приходили туда стройными рядами и рассаживались на деревянных скамьях. От запаха ладана меня тошнило. Монахини постоянно следили за нами, проверяя, усердно ли мы молимся. Я, наверно, отставала в усердии. Ненависть, переполнявшая меня, когда я слышала слово Божье, удивляла меня саму. Зато Мария молилась горячо, целиком уйдя в слова молитвы. Когда она поднимала свое личико к потолку часовни, казалось, ее нимбом окружает божественный свет, делая похожей на Пречистую Деву, чье имя она носила. Мне хотелось встряхнуть ее и крикнуть: «Его нет, он покинул нас!» – но это были единственные мгновения, когда она выглядела спокойной. Я не хотела их портить.
Близилось Рождество, которое всегда было одним из моих любимых праздников. Но в этом году мне было невыносимо грустно. Я постоянно думала о прошлом Рождестве, которое мы встретили все вместе, столпившись в маленькой церкви Мараша, и молились Богу со всем пылом, на какой только были способны. Прошел уже почти год! К 17 декабря пансион опустел. Даже те ученицы, которых не забирали домой на выходные, уехали на праздники к своим семьям. Остались только мы с Марией. Странное ощущение: пансион принадлежал нам одним. Не было больше строгой дисциплины. Сестра Генриэтта, присматривавшая за нами ежедневно, смягчилась, как будто позволила себе немного расслабиться в отсутствие большинства учениц. Нам почти не приходилось заниматься уборкой, а однажды утром мы даже получили разрешение поваляться в постели до десяти часов. Я отдыхала, уснув, когда ночь сменилась утром, успокоенная светом, просочившимся в приоткрытую дверь.
Заутрени не были обязательными в каникулы, но, к немалому моему удивлению, Мария все же ходила на них, снискав благорасположение монахинь. Я делала над собой усилие, чтобы сопровождать ее туда в первые дни, но потом перестала. Как раз в этот период сестра Алиса, дававшая уроки религии, привязалась к Марии. Она увидела ее однажды утром в часовне, бледненькую, с гладко зачесанными волосами, такую тоненькую в потертой маленькой форме. Она наблюдала за ней на протяжении всей службы и подарила ей четки, на которых висел образок Пречистой Девы. Мария прибежала показать их мне.
– Смотри, Луиза, настоящие четки! Они мои!
