Остальные девочки захохотали. Я заставила себя улыбнуться, как будто все это меня не трогало.
Дни потекли как раньше, и снова приходилось вставать чуть свет, чтобы убирать грязь за этими богатыми девицами, потешавшимися над всем подряд.
Однажды утром Франсуаза и еще несколько девочек вошли, хихикая, в умывальную.
– Ну что, прислуга, вы скоро? Я хочу, чтобы все было чисто, иначе уволю вас!
Я стиснула зубы, чтобы не ответить, и продолжала оттирать пол. Дедушка всегда говорил, что достоинство человека измеряется тем, как он обращается со слугами. Я никогда бы не заговорила с ними таким тоном. Я утешалась, думая, что эти девчонки еще маленькие, но когда они стали дразнить Марию, я не выдержала.
– Оставьте Марию в покое, не то…
– Не то что, поломойка? Ты здесь никто и звать тебя никак, – сказала мне Франсуаза.
Она шагнула ко мне и опрокинула ведро с грязной водой.
– Вот еще работа для тебя, грязнуля-армянка! – добавила она.
И они ушли, покатываясь со смеху. Мария заплакала. Грязная вода растекалась по полу, который я отмывала целый час. У меня вдруг опустились руки, и я тоже готова была расплакаться, но тут вошла девочка из моего класса. Она увидела нас, таких пришибленных, и поняла, что здесь произошло. Не взглянув на нас, она взяла лежавшую на полу тряпку и опустилась на колени, чтобы вытереть грязную воду. Мы от удивления не сводили с нее глаз.
– Ну что, поможете мне? – спросила она.
Я поспешно схватила тряпку. Мы стали вместе отмывать грязь, которую развели девочки. К Марии отчасти вернулось самообладание, и она занялась умывальниками. Я смотрела на нашу спасительницу – и вспомнила, что ее зовут Селена.
– Не обращайте внимания на этих воображал, – сказала она. – Они мнят себя важными птицами, потому что богаты, но я недорого бы дала за их будущее. Они выйдут замуж по расчету и растолстеют, как бочки.
Все время, пока мы мыли, она продолжала предсказывать им все мыслимые несчастья, и мы с Марией хохотали. В то утро я наконец нашла подругу и была почти счастлива.
Селена приближалась ко мне не спеша, как будто боялась спугнуть. Она подмигивала мне по утрам, чтобы приободрить, в течение дня успевала шепнуть мне несколько слов. Иногда я видела, как она смотрит на меня во время урока, но не смогла бы определить выражение, написанное на ее лице. Она была высокая, тоненькая – а не тощая, как я, – а ее длинные волосы были так черны, что отливали синевой. Большие черные глаза занимали половину ее прекрасного лица с казавшейся прозрачной кожей. Как бы мне хотелось походить на нее! Она была так красива, что я иногда украдкой любовалась ею, забыв обо всем на свете. Встречая потом свое жалкое отражение в зеркале, я ненавидела себя еще сильнее, представляя, как на меня противно смотреть: на мою почти желтую, медного оттенка кожу, на мои болотно-зеленые глаза, выражавшие, как мне казалось, только бездонную пустоту, в которой я барахталась, на мои короткие волосы, которые вились вокруг ушей, делая меня похожей на бедную овечку. Селена, казалось, не сознавала своей прелести. В ней не было ничего напускного или надменного, чем часто отличаются девушки, наделенные такой красотой. Селена была естественна, весела и обладала недюжинным чувством юмора, что немного смягчало мое смущение перед ее харизмой. Это была живая красота, не замкнутая на себе самой и не кичившаяся тем, что досталось ей от природы. Однажды, глядя на нее, я вспомнила слова деда: «Ты была бы совсем другой, родись ты в Африке. Но выражение, написанное на твоем лице, похоже на то, что ты есть. Не важны холмы и долины, большие или маленькие, не важен цвет, ведь все определяется чувствами. Эти чувства рождаются в твоем сердце, поэтому они – выражение того, что ты есть».
Селене посчастливилось родиться в очень красивом теле, которое она наполняла жизнью изящно и задорно. Наверно, и привязанность Марии к сестре Алисе способствовала нашему сближению, потому что теперь я чувствовала себя свободнее, хоть душа и болела. Я жила исключительно ради Марии все прошедшие долгие месяцы, моей миссией было защитить ее. Эта ежесекундная работа заставила меня забыть о себе. Мы с Марией растворились друг в друге, и я не делала больше ничего, что не было бы связано с ней. Этого хотела бы мама. Мне иногда казалось, что я слышу ее одобрение с облаков, где она теперь жила. Я дала себя изнасиловать вместо сестры, я убила ради нее человека, и все это необратимо изменило меня. Я боролась изо всех сил за то, чтобы она осталась с ангелами и не захлебнулась в дегте. Я билась за это со всей энергией моего глубокого отчаяния, чтобы осталось хоть одно существо на этой земле, ради которого мне хотелось бы жить. Когда я видела, как она оживляется и смеется, слезы переполняли мои глаза, потому что призраки в этот момент улетали далеко-далеко.
