Я почувствовала, что она хочет мне сказать: «Посмотри на жизнь, Луиза!» Здесь было много всего, и все под рукой. Это была лавка всех возможностей, вдруг воплотивших самые безумные мечты. Мне подумалось, что мы могли бы провести здесь много прекраснейших дней. В лавке медника жизнь засверкала, расцветившись тысячей переливающихся красок. В одном подносе я разглядела свое отражение. Такая я походила на золотую принцессу, возникшую из ниоткуда. Парча, эти роскошные ткани, расшитые узорами из золотых и серебряных нитей, была великолепна. Было здесь и мыло на оливковом и лавровом масле, которое я так любила, инкрустированные шкатулки, бильбоке, которые обожал дедушка, вышитые шали, кальяны, украшения, сотканные вручную ковры изумительных расцветок. Было все, сверх желания и потребностей.
Самир повел нас на мыловаренную фабрику. Внутри ничего не менялось веками. Рано утром мыловары смешивали в больших чанах оливковое масло и масло ягод лавра. Постепенно повышая температуру и несколько раз перемешав эту драгоценную жидкость, они выливали ее прямо на пол, на промасленную бумагу, чтобы мыло не прилипало. Потом, когда оно подсыхало, его резали, наносили на каждый кусок печать фабрики и собирали. Потом бруски сохли на солнце восемь-девять месяцев, постепенно меняя свой зеленый цвет на бледно-желтый. После этого их раскладывали на прилавках базара, откуда они попадали в шкафы, в хаммам или в ванную.
Выйдя с фабрики, я остановилась посмотреть на трех маленьких девочек, прислонившихся к стене. Их веселость напомнила мне меня прежнюю.
Я тоже сбегала вприпрыжку по склону моего детства, подставив ветру сияющее лицо. Я тоже тянула руку к небу, чтобы коснуться облаков. Я тоже укутывала дни тучами смеха. Я тоже была ребенком, силившимся разрешить своими мечтами загадку жизни. Я тоже взлетала к радуге на крыльях разноцветной птицы. Я была солнцем – таким же, как и вы сегодня. Но кожу искололи укусы колючек, ожоги крапивы. Сегодня я иду внутри себя, топчу свои пейзажи в поисках хоть одной невырванной травинки. Без устали исходила я мои горизонты. Я бегу, чтобы улететь подальше и бежать от этого тела, в котором я погребена. Я карабкалась на звезды, чтобы забраться на крышу мира, но Вселенная погасла, обратив мой поиск во тьму. Я скатилась по Млечному Пути и приземлилась на дамасском базаре. Небо – как детская горка, и мы скользим по нему, куда ему хочется. Мы пытаемся цепляться за перила, но руля нет, надо просто отдаться движению. Жиль, сможешь ли ты увидеть меня, если я не прислонилась к окну жизни? Если я прячу мои дни за фонтаном, если иду молча? Мы вместе шли по саду. Каждая секунда была похожа на качели, раскачивающиеся между нашими невинностями. Быть может, нужно вечно уходить прочь, чтобы отыскать разбитые талисманы, которые мы так крепко сжимали в руках…
Потом Муна повела нас – меня, Селену и Марию – в хаммам. Высокий потолок парной, весь в отверстиях, пропускал слабый свет. Воздух был тяжелым, почти липким, и пар еще усиливал тайну этого места. Какая-то женщина вымыла нас. Мое тело терли, пока кожу не стало жечь.
Муне, Селене и Марии сделали массаж, от которого я наотрез отказалась, решив вместо этого терпеливо ждать их, разнежившись в тепле и прихлебывая чай.
Каникулы подошли к концу, и в сентябре пришлось вернуться в пансион. Жизнь пошла своим чередом, привычно тягостная и лишь изредка, кратковременно, легкая из-за случайно пойманных эмоций. Я была узницей внутри себя самой, без надежды когда-нибудь выйти на свободу. Продуманная система самозащиты, которую я разработала, чтобы жить дальше, стала моей личностью, а я и не заметила. Но в год шестнадцатилетия что-то сильно толкнулось во мне. Там пытался вырасти цветок, но я не позволила.
Однажды в воскресенье после полудня Жорж повел меня смотреть алеппскую крепость. Был апрель 1917-го. Уже два года… Я невольно думала о родных.
