– И не забывай про ключи, – говорил он. – Длинный ключ, зажатый между средним и указательным пальцами, или в кулаке, при этом торчащий снизу – очень опасная штука. Цели те же, что при работе пальцами и открытой ладонью – глаза, шея, висок.
С тех пор нашему мешку совсем поплохело.
Особенно буйные картины рисовало моё писательское воображение, когда он рассказывал про столовые принадлежности и прочие элементы сервировки. Так, за последние годы обойдя все окрестные заведения, а в некоторых и подебоширив, я никогда не задумывался о том, что вилки могут летать и втыкаться не хуже ножей, или, например, что можно кинуть в человека стаканом, пепельницей и даже тарелкой, которую надо бросать вертикально; всегда знал про «розочку», но никогда и в мыслях не было попробовать её сделать; а уж о том, что поваленного противника можно «связать» стулом или задушить скатертью, я и подумать не мог.
Короче, понятие о богатстве стола обрело в моём сознании совсем иной смысл.
Где-то через полгода мне открылась тайна трёх столбов. Оказалось, что они имитируют трёх противников. Я спросил:
– Почему именно трёх?
– С двумя тактика другая, – ответил Игорян, – а с четырьмя и более – та же. С двумя проще: не даёшь зайти за спину и бьёшь ближайшего, а дальше – по ситуации. С тремя сложнее, и если не лохи, то обступят, а у тебя будет не больше секунды чтобы вырваться. Тут действовать надо так…
Он вошёл в центр образованного столбами треугольника, несколько секунд постоял, смотря в землю, резко выдохнул и… то, что произошло дальше, было похоже на лезгинку или на танец с саблями. Вскинув локти, он рванулся вперёд. Сначала ударил левым, а затем, разворачиваясь назад, правым. После чего сделал короткий шаг вперёд и, крутнувшись вокруг оси, левой пяткой ударил по столбу на уровне своей головы. Вкопанный на полметра столб едва не вырвало из земли. А Игорян сказал:
– Можно так. Красиво, но глупо. И ты так не делай: во-первых, левая часть у тебя не развита, а во-вторых, ногами желательно бить только по ногам…
После этого мы долго сидели за импровизированным столиком, наспех склоченным из пенька и трухлявой фанеры, и курили. Он инструктировал. Я внимательно впитывал.
Я и по сей день помню его отрывистые колючие фразы, ржавыми постулатами вколоченные в моё мировоззрение: «Нападаешь на толпу – бей ближайшего. Вычислишь самого опасного – бей его. Обступили – иди на прорыв. Драки избегай любой ценой. Можешь убежать – беги. Бегство – не позор, если никого не бросаешь. Победитель тот, кто достиг цели. Твоя цель – остаться живым и невредимым…».
Впервые наука Игоряна показала себя на практике лишь почти через год после начала наших тренировок (которые к тому моменту, честно признаюсь, сошли на «нет» – мы всё больше пили). А дело было так.
Весна. Апрель. Вечер. То самое время, когда солнце уже зашло, но ещё светло, и голубеет подёрнутое серой дымкой небо. Пыльными завихрениями, от проносящихся автомобилей, вздымается с обочин просохшая зимняя грязь. А в стороне от неё воздух такой свежий и прохладный, что наполняет лёгкие и пьянит мозг ощущением собственной силы и очередных свершений. Проще говоря, та самая пора, когда убеждаешься в том, что зима окончательно ушла, и впереди две недели до появления первой зелени – те самые две недели в году, которые пролетают быстрее остальных, и когда особенно торопишься жить.
Мы с Игоряном пили пиво в Буферном парке. Он (парк, не Игорян) простой и незамысловатый, ничем не примечательный, кроме того что разбит в аккурат на передовой – здесь проходила передняя линия обороны Ленинграда. Я – краевед. Игорян – военный. Мы оба любим историю. И пиво (тогда ещё любили). Поэтому, вооружившись бутылками, часто уходим в прошлое.
– Ты знаешь, – сказал я, – какое расстояние здесь было между нашими и немецкими окопами?
– Догадываюсь, – ответил он. – А ты знаешь, какой известный писатель здесь воевал?
– Знаю. А ты догадываешься о том, сколько человек тут наступало в январе сорок четвёртого?
– Примерно. А тебе известно, кто тем наступлением командовал?
– А то. И что ты хочешь этим сказать?
– Ничего. Просто давай выпьем за генерала Хазова.
Мы чокнулись горлышком о донышко. И тут нашу интеллигентнейшую беседу прервал пронзительный девичий крик. Я встрепенулся. Игорян сделал большой глоток, взбултыхнул остатки, осмотрел их на просвет, и допил, звучно чмокнув на прощание горлышко.
– Насилуют? – как-то вяло и без интереса, спросил он, лениво косясь в сторону звука.
– Может быть, – ответил я. – Поможем?
– Что, насиловать?
– Очень смешно. А если её там убивают?
– Тогда нам лучше быть подальше отсюда. Хотя… – несколько театрально задумался он. – Если отобьём, поимеем сами. Ты не против?
Не имея никакого желания к половому акту на окраине Кузьминского кладбища, я согласился, и мы, оставив четыре бутылки «Афанасия», выдвинулись на выручку.
