Он повернулся на бок, глядя на спящего Лёву. Младший брат дышал ровно, лицо разгладилось, и в этот момент он казался почти мальчишкой, каким был до всех этих дорог и опасностей. Валера вздохнул – ради Лёвы он и шёл вперёд, даже когда хотелось всё бросить. Но тревога не отпускала. Он закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть, но просыпался от каждого шороха – то ли ветер за стеной, то ли шаги где-то вдалеке. Наконец, ближе к глубокой ночи, когда луна уже скатилась за горизонт, а очаг догорел до углей, усталость взяла своё. Валера задремал, провалившись в тревожный, поверхностный сон, где тени деревни шевелились, как живые, а артефакт в сумке шептал что-то неразборчивое.
Глава 15.
Гришка вывалился из избы Марфы, пошатываясь на нетвёрдых ногах. Дверь за ним скрипнула, закрываясь, и он остался один в холодной ночи. Туман, что раньше стелился по деревне, почти рассеялся, уступив место резкому ветру, который трепал его рваный плащ и гнал сухие листья по земле. В голове у бродяги гудело от выпитого отвара – не то чтобы он был крепким, но после долгого дня даже эта травяная бурда ударила в виски. Однако этого было мало. Гришка почесал бороду, ухмыльнулся криво и пробормотал себе под нос:
– Нет, брат, так не пойдёт. Надо догнаться как следует. В таверне небось ещё не все бочки опустели.
Он развернулся, ориентируясь на тусклый свет таверны, что маячил на краю деревни, и побрёл по тропе, спотыкаясь о корни и камни. Ночь была ясной – луна висела над головой, круглая и яркая, заливая всё вокруг серебристым светом. Покосившиеся избы отбрасывали длинные тени, похожие на скрюченные фигуры, а голые деревья вдоль тропы скрипели под ветром, будто шептались о чём-то своём. Гришка, привыкший к жутковатому виду деревни, не обращал внимания на мрак – для него это был просто фон, к которому он давно притерпелся.
Но шёл он недолго. Не успел пройти и половины пути, как в животе у него забурчало, а мочевой пузырь напомнил о себе настойчивым нытьём. Гришка остановился, огляделся и, пожав плечами, свернул к ближайшему дереву – старому вязу с кривым стволом, что рос у заброшенного дома. Дом этот был одним из самых мрачных в деревне: крыша наполовину обвалилась, стены поросли чёрной плесенью, а окна – пустые, без стёкол – зияли, как глазницы черепа. Но Гришке было плевать на декорации. Он прислонился к дереву, расстегнул штаны и с облегчённым выдохом начал справлять нужду, напевая под нос что-то невнятное про геройства и тварь в колодце.
Луна освещала землю, и струя мочи блестела в её свете, оставляя тёмное пятно на корнях вяза. Гришка уже собирался закончить и двинуться дальше, как вдруг за углом заброшенного дома послышался шорох – тихий, но отчётливый, словно кто-то провёл когтями по сухой доске. Он замер, даже дыхание затаил, а струя, не закончив своего дела, прервалась от неожиданности. В тишине шорох повторился – теперь громче, ближе, с лёгким скрипом, будто что-то тяжёлое двигалось по земле. Гришка дёрнулся, и от испуга из него вырвался громкий, раскатистый пук, эхом отразившийся от стен дома.
– Ч-чёрт возьми, – пробормотал он, поспешно застёгивая штаны. Сердце заколотилось, а в голове, затуманенной выпивкой, закрутились мысли: то ли это ветер, то ли крысы, то ли что похуже. Он вспомнил тварь в колодце, её чёрные лапы, и по спине пробежал холодок. Но отступать было не в его натуре – да и любопытство, подогретое глупой храбростью пьяницы, толкало вперёд.
Гришка выпрямился, сжимая пустую бутылку в руке, как дубину, и осторожно шагнул к углу дома. Луна светила ярко, заливая всё вокруг серебром, и тени от дерева и стен казались резкими, почти живыми. Он вытянул шею, заглядывая за угол, и прищурился, пытаясь разглядеть источник звука. Ветер затих, и тишина стала такой густой, что в ушах зазвенело. Шорох раздался снова – теперь совсем рядом, из темноты, где лунный свет не доставал до провала в стене дома. Гришка сглотнул, чувствуя, как пот проступает на лбу, и сделал ещё шаг, бормоча себе под нос:
– Ну, кто там? Выходи, гад, я тебя ща как в колодце…
Он замер, вглядываясь в мрак, и в этот момент из тени что-то шевельнулось – медленно, с лёгким скрежетом, будто когти цеплялись за доски. Луна осветила край фигуры – длинной, изогнутой, с блестящей поверхностью, – но что это было, Гришка разглядеть не успел.
Глава 16.
Утро в избе Марфы началось не с привычного пения петухов или запаха свежего хлеба, а с резкого, пронзительного голоса старухи, что ворвался в сон путников, как холодный ветер. Валера, который и ночью спал чутко, подскочил первым, хватаясь за сумку с артефактом. Лёва, наоборот, заворочался на тюфяке, пробормотав что-то невнятное, пока Евдоким не клюнул его в бок, вынудив открыть глаза. В избе было сумрачно – очаг давно прогорел, оставив лишь кучку серого пепла, а сквозь щели в стенах пробивался слабый утренний свет, холодный и бледный.