— Шью на заказ, Костя. За это хорошо платят. У меня есть образование и соответствующая квалификация. Это профессионально и качественно. Ты спрашивал, откуда рисунки и нитки, которые ты постоянно находишь на моих вещах, так вот — это моя работа. На время декрета, конечно. Я не нахлебница и не лентяйка. Покупаю старые вещи и перешиваю их на новый лад. Все, что на мне — это собственное производство. Даже свадебное платье. Я обношу комиссионки и магазины б/у одежды. Вероятно, это болезнь, а я сорока, которая зарится на то, что плохо лежит, но зато сверкает. Но там, в этих ширпотребах, есть неплохие вещи, а главное, отличного качества ткань. Это мое дело! Этим увлекаюсь, этим живу и зарабатываю. Я призналась. Слышишь? Что еще?
— Да, — сухо, односложно, грубо и, по всей видимости, недовольно, очень зло.
— Все мои клиенты — женщины, — он рядом, здесь, я чувствую крупные ладони у себя на талии и теплое дыхание с нотками никотинового «аромата» на задней части шеи.
— Ты в трусах, синеглазка? — он водит носом, зубами задевая волосы. — Не отвечай. Я сам проверю.
— Да, — жалобно пищу.
— Да — в трусах? Или да — ты меня боишься?
— Нет.
— Красова, Красова, Красова, — он точно хмыкает. Он недоволен? Разочарован? Оскорблен? Чем-то задет и мною сильно уязвлен? — Расслабься.
— Идем в спальню, — предлагаю один-единственный, по-моему, достойный выход и возможный «разговор». — Пожалуйста. Не хочу на столе.
Хватило одного, зато какого, раза!
— Иметь жену я могу не только на кровати. Итак, ты в трусах, Мальвина?
— Прости, пожалуйста, — теперь я шавочкой скулю.
— За что?
— Мы случайно встретились с Ромой. Он ведь твой друг. Костя, послушай. Ай-ай-ай! — пищу, когда ловлю его ладонь в районе своего лобка. — Не надо. Остановись, пожалуйста.
— Я буду мясо, Ася. С кровью. Но немного позже…
Задрав мой сарафан, муж скатывает трубочкой кружева трусов, проводит пальцами по коже, пока снимает их, опуская-поднимая, натирает и без того чересчур разгоряченную кожу. Опасно и приятно — такое описание подходит для того, что он делает со мной сейчас.
— Не поворачивайся, детка! — покусывая мочку моего уха, хрипит куда-то в скулу.
— Угу, — расставив руки и уставившись сомнамбулой в не до конца вскрытый пищевой контейнер, я жду того, что он намерен совершить, выбрав мое тело для жесткого мужского наказания.
— Ромка — мой друг, жена. Ты не ошиблась. Мы с давних пор знакомы, — он пропускает между моих ног свою ладонь, греет руку, поглаживая пульсирующую то ли от страха, то ли от наслаждения плоть, — через многое прошли. Я знаю его историю, он знает меня. Он мужчина, я мужчина, мы друзья. Теперь…
— Я подумала…
— Рассмотрим другую ситуацию. Не перебивай, пожалуйста. Итак! Ты молодая женщина, он мужчина. Ты привлекательна, чуть-чуть наивна и чиста. Но ты моя жена!
— Ничего не было.
Зачем-то выгибаюсь в пояснице и отставляю зад, будто кого-то для чего-то приглашаю.
— И ничего не будет. У тебя есть я, Ася. У тебя есть муж! На случай разрядившегося телефона, на случай потекшего крана, на случай нуждающегося в стене гвоздя, на случай…
— Я поняла, — подставляю ягодицы и, немного раздвинув ноги, присаживаюсь на теплую ладонь. — Не надо.
— Я твой тыл, твое плечо, твоя защита, а не кто-то кого ты случайно встретила на пляже или за углом.
— Извини.
— Теперь, пожалуй, обсудим кое-что с твоей гладенькой Матильдой, — муж опускается, ползет вниз, грудью задевая мою спину, а став на колени, упирается лицом мне в похолодевшие то ли от ужаса, то ли от возбуждения ягодицы. — Расслабься, я только посмотрю. Привет, малышка! Как у нас дела?
На что? На что? На что он там намерен посмотреть? И с кем Костя разговаривает?
О, Господи! Царица небесная! Святые угодники! Вы где? На небесах или в царстве грозного Аида? Так нельзя. Это неправильно и как-то… Аморально, что ли?
Этого не может быть. Его язык сейчас очерчивает дивным контуром мои половые губы, которые, что очень странно, между прочим, раздулись от его движений и приняли размер чего-то невообразимого. Тяжело стоять, а ноги просто-таки подкашиваются и сгибаются независимо от наличия суставных сочленений. Щекотно, влажно, горячо. Костя трогает меня, берет без рук и члена, но с помощью языка, зубов и губ, которыми ласкает складки. Он нежно тянет кожу, присасывается, раскатывая мякоть на зубах, а после отпускает и, облизываясь, громко чмокает.
Ладонями он разминает мои ягодицы, растягивает их по сторонам, раскрывая, как хлебный мякиш, влажную промежность. Это чересчур! Слишком! Весьма интимно! Муж забирается мне в кровь, проникает языком под кожу, растворяется и заставляет содрогаться мое тело в чертовых конвульсиях.
— Хочешь кончить, синеглазка? — на одно мгновение он прекращает сладостную пытку, отрывается от меня, но все равно своим дыханием елозит как будто обожженную крапивой и покрывшуюся прыщиками кожу. — Нравятся оральные ласки? Предпочитаешь интимную щекотку?
— Что? — мои ресницы дрожат, а я, как их хозяйка, с трудом осознаю себя в пространстве и не понимаю, что, в сущности, в таком вот жалком положении делаю. — Что ты спросил?
