Захар осторожно выглянул на улицу, затем открыл ворота. Во двор въехал тарантас, в котором сидели женщина, трое детей и старушка. Брюнер шел рядом, ведя лошадь под уздцы. Вид у всех был крайне усталый и испуганный. Ася пригласила нежданных гостей в дом и захлопотала у самовара. Брюнеров усадили за стол, Варя суетилась на кухне в поисках того, чем накормить столько народу. Александр Генрихович рассказывал хозяевам о том, что вынудило их семью бежать из дома.
– Город у нас купеческий, фабрики, мануфактуры, торговые дома, состоятельных людей много… было… Все эти экспроприации, развал в делах, притеснения им совсем не по нутру. Поэтому, когда нашлись смельчаки из какого-то «Союза» и подняли восстание против большевиков, многие их поддержали. Оголодали люди, озлобились против новой власти, без боя сдали и склад с боеприпасами, и городское самоуправление. Даже милиция перешла на сторону восставших. Эти, которые возглавили восстание, объявили, что город отныне подчиняется законам Временного правительства 1917 года. Надеялись, что и соседние города к ним присоединятся, что заграница придет на помощь. Зря надеялись. Только Муром и Рыбинск поднялись, да в самой Москве, говорят, эсеры мятеж подняли. Из-за этого-то мятежа в Ярославле несколько дней все было более-менее спокойно, не до нас большевикам было. Когда расправились с московскими эсерами, большевики опомнились и устроили кровавую баню Мурому, Рыбинску и нам. Сейчас город бомбят непрерывно и из пушек, и с аэропланов. Какой-то сплошной ужас! Все горит, целые улицы выгорели, одни печные трубы торчат. Водопровод разбила артиллерия, тушить пожары нечем. Кругом убитые, убирать их некому. Ну ад, настоящий ад! И наш дом разбомбили. Ладно, хоть лошадь и бричка уцелели. Как из города живыми выбрались, как через Волгу переправились – и сами не знаем, Господь помиловал. Ехать нам некуда, родни поблизости нет. Вот вспомнил о вас, прошу, приютите на несколько дней. Когда-то же это закончится!
– Да, конечно, приютим, – вмешалась в разговор Ася. – Вон у нас флигель пустует. Тесно там всем будет, правда, но уж одну ночку переночуете. Матушку вашу разместим в бабушкиной комнате, ей там будет тепло и удобно. А завтра родительский дом отопрем, и живите сколь надо. Раз беда такая пришла, поможем. Как не помочь?
Захар поддержал золовку:
– Вы нам вон какой дом построили, неужто вам в нем угол не найдется? Вместе переживем, Бог даст, лихие времена.
– А что там с женским монастырем? – присоединилась к разговору Варя. – За сестру уж больно переживаем.
– По монастырю тоже лупят, безбожники. Колокольню разрушили. А что там внутри, не знаю, не был. За приют низкий вам поклон. Я знал, что вы добрые люди.
После рассказов Александра Генриховича тревога сестер за судьбу младшей, Верочки, стократ усилилась. Ася всю ночь не могла заснуть, прислушиваясь к доносящейся со стороны Ярославля канонаде.
В Покровском храме женского монастыря было тесно от коленопреклоненных монахинь и послушниц. Все собрались на ночное богослужение и под грохот артобстрела молились о спасении. Храм сотрясали разрывы снарядов. Пушки большевиков били прямой наводкой по территории монастыря. Уже разрушены келейные здания, северо-западная башня, с грохотом рушилась колокольня, горела трапезная. Женщины, вздрагивая от взрывов, продолжали истово молиться перед иконами Казанской Божией матери и Спаса Нерукотворного. И стены храма стояли, оберегая их.
Под утро канонада стихла. Затем врата храма затрещали под ударами прикладов. Группа вооруженных красноармейцев ворвалась внутрь. Женщины сгрудились перед алтарем под дулами ружей.
– Все, кого назову, выйдете и встаньте здесь, – один из красноармейцев в кожаной тужурке, кепке и круглых очках указал на правый придел, достал бумагу и стал зачитывать список.
Первой в списке значилась игуменья Феофания. Список был длинным. В числе прочих монахиня Елена услышала свое имя – Вера Трофимовна Севастьянова. Она отвыкла от мирского имени и не сразу поняла, что вызывают ее. Всего их набралось человек тридцать. Красный командир убрал бумагу за пазуху и сказал, обращаясь к этим монашкам:
– Вы обвиняетесь в пособничестве контрреволюции. Следуйте за нами. Остальные немедленно покиньте территорию, все помещения экспроприируются в пользу революции.
– Дозвольте хоть личные вещи забрать, – попросила игуменья.
– Они вам не понадобятся, разберемся с вами и отпустим, – ответил командир и направился к выходу. Монашки в окружении вооруженных солдат вышли из храма. А в соборе начался хаос. Солдаты разбивали оклады икон, отдирали серебряные и золоченые ризы, срывали жемчуг, начался грабеж. Визжали молоденькие послушницы, которых хватали и тащили по углам. Женщины бросились бежать из собора.