– Станислав Бартошевский похоронен в общей могиле под Домбровицей. Точнее, человек с его документами. А я под именем Эдмунда Сташевского попал в польский госпиталь с ранением. Но это строго между нами, – собеседник приложил палец к губам, в глазах заплясали знакомые золотистые искорки.
– После войны остался жить в Кракове, – продолжил он свой рассказ, – занялся бизнесом, открыл свое варьете. И дела идут неплохо. Откровенно говоря, я мог бы дать тебе больше, чем твой «генерал в изгнании». Впрочем, сейчас я женат. У меня растут две очаровательные дочки. Старшую зовут Анастасия, Асенька. И, в отличие от тебя, она меня нежно любит. Вот так сложилась моя жизнь. У каждого своя дорога, но ты по-прежнему можешь рассчитывать на меня в любых обстоятельствах.
Ася ничего не рассказала мужу об этой встрече, зная, насколько он ревнив. Это стало ее тайной. Со Сташевским она осталась в дружеских отношениях, изредка обмениваясь тайными письмами или встречаясь во время гастролей в Польше, Чехии. Именно Эдмунд дал ей денег на первый взнос за дом в Озуар-ла-Феррьер. Мужу Ася сказала, что это гонорар за гастроли.
Сейчас, в такой опасной ситуации, она вспомнила о первом муже. Еще не поздно было бежать, уехать ночным поездом в Берлин и дальше, в Варшаву. Эдмунд поможет затеряться там под чужим именем. Денег, драгоценностей у нее в сумочке достаточно. Но Максим! Он где-то рядом, в любую минуту ему может понадобиться ее помощь. Ведь у него никого, кроме нее, нет. Последние пятнадцать лет они были одним целым, и сейчас, оказавшись одна, Ася чувствовала себя птицей с подбитым крылом – не взлететь.
Бартошевскую арестовали, едва она переступила порог своего дома. На этот раз от французской вежливости ажанов не осталось и следа, ее везли в мэзон д’аррэ (арестный дом) в наручниках.
Судебный процесс над известной певицей вызвал небывалый ажиотаж не только в эмигрантских кругах, но и среди парижан, уж очень невероятной казалась шпионская история. Люди, близко знавшие эту женщину с ласковым взглядом, так проникновенно певшую знакомые с детства народные песни, любимые романсы, отказывались верить, что она работает на советскую разведку. Газеты на разные лады обсуждали сногсшибательную новость. Зал судебных заседаний не мог вместить всех желающих увидеть процесс своими глазами. Зрители, которым не хватило места на скамьях, стояли вдоль стен, в проходах, в дверях. Те, кто не смог попасть в зал, толпились под зонтами возле здания суда, несмотря на унылый, безнадежный осенний дождь и пронизывающий ветер. Певица Бартошевская вновь собрала аншлаг, но как отличались эти хмурые возмущенные лица от прежних, излучавших восторженные улыбки! Бывшие поклонники негодовали: звезда обманула их, обвела вокруг пальца. Прежде ее чарующее пение навевало воспоминания о сияющих люстрах концертных залов, о балах и блеске бриллиантов на дамских шейках, о золоте эполет, о русских просторах, о полете тройки по заснеженной дороге – обо всём дорогом, что осталось в милой сердцам юности. И вдруг: большевизанка… советская шпионка!
Люди смотрели на поникшую женщину в темном платье. Где прежняя дива в кокошнике, в жемчугах? Где ее стать и завораживающий голос? И публике казалось: это Бартошевская виновата в невозвратности той прекрасной жизни, в никчемности их нынешнего существования на чужбине. Разве такое прощается? И поделом ей! В зале висела атмосфера ненависти, и не было бедной женщине снисхождения.
Ася стояла пред толпой враз постаревшая, испуганная, растерянная. Те, на кого она работала, не пришли ей на помощь. Тот, кого она так любила, исчез, сбежал. У нее не осталось друзей, никто не рискнул сказать хоть слово в ее защиту. Рассчитывать приходилось только на себя. И несчастная женщина боролась в одиночку, сражалась за свою жизнь. Она то проявляла выдержку, изворотливость, то притворялась простой полуграмотной бабой, то ловко переворачивала факты с ног на голову. Отрицала все обвинения, придумывала оправдания. Ну не могла же она, в самом деле, признаться, что является советской шпионкой! Это было бы самоубийством. А она хотела жить!
Ася смотрела на толпу, слышала оскорбительные выкрики и думала: «А вы сами кто? Вы, присягавшие в верности своему императору, получавшие из его рук чины, звания, награды, певшие «Боже, царя храни…». бросили его, юных царевен и больного цесаревича на растерзание, бежали, спасая кошельки и шкуры. Вы и есть предатели. А предать предателей не грех. Я работала не на большевиков, правители приходят и уходят, я работала на Россию. Мечтала вернуться на родину и петь для своего народа – разве это грех?».
Но сказать это вслух Ася, конечно, не могла. И она лгала, притворялась, изворачивалась, как умела. Это особенно возмущало публику. Если в начале процесса Бартошевскую считали соучастницей предателя Соколовского, то в конце газеты называли ее «злым гением, погубившим карьеру, честь и достоинство офицера».