Присяжные вынесли вердикт: виновна. Услышав приговор – двадцать лет каторги с отбыванием срока в женской тюрьме для особо опасных преступниц – Бартошевская сказала чуть слышно: «Живой я оттуда не выйду».
Максима Игнатьевича Соколовского суд приговорил заочно к пожизненному заключению. Ориентировки с его фотографиями разослали по всем префектурам Франции, но найти беглого генерала так и не смогли. Несколько дней он скрывался в тайной квартире, из газет знал об аресте жены, затем его вывезли в багажнике машины с дипломатическими номерами в воюющую Испанию. Там, по другую сторону линии фронта, Соколовского ожидали люди из НКВД. Дальнейшая судьба генерала неизвестна. Есть версия, что он был убит шальной пулей при переходе линии фронта. А может, и не шальной… По другой версии самолет, на котором он вылетел из Испании в Россию, был сбит над Средиземным морем. По третьей версии Соколовский благополучно добрался до Москвы, был обвинен в работе на германскую разведку и расстрелян в застенках НКВД, так же как похищенный им генерал Миллер. Но более вероятно, что опытный агент под другим именем использовался внешней разведкой в иной стране, а все свидетельства о его гибели лишь часть тщательно разработанной легенды.
Для Аси одиночная камера парижского следственного изолятора сменилась на перенаселенную камеру женской тюрьмы в Ренне – городе на северо-западе Франции. Впрочем, где находилась тюрьма, Асе было безразлично. Она видела только выкрашенные серой краской стены камеры и во время прогулок – серое небо над затянутым железной решеткой тюремным двором. Через пару лет и прогулки прекратились: ноги отказывались ее держать. Жизнь окончательно превратилась в ад. Единственной отдушиной в ее горьком существовании стали видения, они уносили сознание в золотистый туман прошедших лет.
Стены, люди вдруг исчезали, и Ася видела сосновый бор. Она лежала на устланной опавшей хвоей траве. Высоко в синем небе шатрами раскинулись ветви сосен. Ася вдыхала аромат нагретой солнцем травы. Неподалеку позвякивал бубенчик на шее буренки. По склону холма поднималась девочка в холщевом платье. А платье такое знакомое… Да это же ее, Асино платье! А девочка – это же Верка, сестренка! Ася зовет, а та не слышит… прошла мимо, не взглянула даже…
Или очнется Ася на берегу моря. Лежать на гальке неудобно, спина затекла, холодные волны лижут замерзшие ступни, а ни встать, ни повернуться она не может. Галька хрустит под чьими-то шагами. Ася видит, что по берегу идет Белозёров. Ася кричит, зовет, но он не слышит, не оглядывается. Уходит все дальше и дальше.
Град ударов возвращает несчастную в реальность. Над ней перекошенное от злости лицо сокамерницы:
– Заткнись, полоумная, спать мешаешь своими воплями. Еще заорешь –прибью.
И снова серые стены, железные двухъярусные койки, зарешеченное окошко под потолком и запах немытых тел.
В середине июня 1940 года после разрушительных бомбежек в Ренн вошли войска Вермахта. Женскую тюрьму инспектировал штандартенфюрер СС Эрих Фишер. Его мало интересовали условия содержания арестанток, он потребовал личные дела всех заключенных и внимательно их просмотрел. Основной задачей инспекции было освобождение мест ввиду предстоящих в округе арестов. Все личные дела он раскладывал на три стопки. В первую попадали те, кто мог заинтересовать гестапо, им предстояла пересылка в Германию. Во вторую – уголовницы, которым следовало остаться в тюрьме, они еще могли пригодиться, либо их ждал концлагерь. В третью попадали те, кто подлежал расстрелу за ненадобностью.
Дело арестантки Бартошевской штандартенфюрера заинтересовало.
– О! Советская шпионка? С ней следует хорошо поработать. Бартошевская… Знакомая фамилия…
– Это бесполезно, – ответил начальник тюрьмы, вившийся мелким бесом перед господином офицером, – она лишилась рассудка, несет всякий бред. Сокамерницы жалуются: то кричит среди ночи, то вдруг петь во весь голос начинает; кажется ей, что на сцене стоит.
– Да? Жаль… Она могла бы быть полезной.
Поколебавшись, Эрих Фишер бросил личное дело в третью стопку.
В первых числах октября нескольких арестанток вывели на тюремный двор. Ася самостоятельно идти не могла, ее вели под руки. Женщин выстроили вдоль стены. Ася, опираясь о стену, с трудом держала равновесие. День выдался погожий, солнечный – настоящее бабье лето. Она глубоко дышала и не могла надышаться чистым прохладным воздухом. Где-то вдали раздались знакомые с детства звуки – курлыканье журавлей. Ася подняла голову, всматриваясь в прямоугольник бездонного неба. Сознание вернулось к ней, она понимала, что это не видение, а явь. Курлыканье раздавалось все громче, все ближе, и вот показался журавлиный клин.
– Из России летят, родимые, – тихо сказала Ася невесть кому. – Небось, с наших Ляпинских болот в теплые края потянулись.
Гордые свободные птицы, озаренные солнцем, летели в голубом небе на недосягаемой высоте. От звука автоматной очереди, раздавшейся внизу, клин рассыпался, но через пару минут журавли вернулись на свои места в строю и продолжили полет.