– Вы хотите меня споить, Винтерхольм?
– Женщин я спаиваю, только если мне нужно выведать, что они знают. А пью с женщинами тогда, когда хочу, чтобы они меня выслушали. Или потому, что мне приятно их общество. – Он взял бокал Лумивесты, задумчиво посмотрел в него. – В конце концов, я лью бренди не в вас, а в ваш бокал. Но вернемся к вашему вопросу. Нет, с Речен я познакомился не в школе Скорейши. После смерти профессора все его состояние ушло на оплату налогов на наследство, а школу приобрела группа прогрессивных инвесторов, которые понимали, что за знание классической литературы платят куда меньше, чем за хорошо обученного работника на фабрике или на заводе, и что выезды на природу исключительно ради любования белыми облачками и зелеными лесами лишь поощряют нездоровую буйность и несдержанность. Между прочим, тогда-то я и встретил Вариса: он сделал все что мог – для нас, для школы… но когда неподкупные судьи столкнулись с продажными, то… Ох, все, хватит. Кстати, вполне возможно, что участь Речен была куда лучше дальнейшей судьбы тех, кто остался в школе.
– А что было с Речен?
– С шести лет она ютилась по сырым подвалам и по задымленным чердакам, ночевала в канавах и под фонарями. Своей жизни до шести лет она не помнит, о ней никто ничего не знает. Вполне возможно, что она не сирота в полном смысле этого слова, а просто потерялась, и родители ее так и не нашли. Представьте себе хорошенькую девчушку, резвую и ясноглазую, которая молчит и молчит – не плачет, не смеется, не разговаривает, вообще не издает ни звука. – Он снова плеснул в бокалы немного бренди.
– И не поймешь, когда ей больно, а когда хочется есть, – негромко произнесла Лумивеста, думая о чем-то своем. – И найти ее невозможно, пока не заглянешь в каждый уголок.
– Вот именно, – сказал Винтерхольм без привычного сарказма.
– Речен… Кажется, это значит «счет», «счислитель»…
– На южном диалекте слово «речен» означает «верный счет». Так называют и честного торговца с безупречной репутацией, и матроса, который требует всего положенного ему жалованья. В общем, слово может употребляться и в похвалу, и в укор. В Алинсее достоверное сообщение называют recaigne в отличие от
– А как ее звали до этого?
– Чаще всего – «Эй, ты!». Пару раз я слышал «дурында». – Он умолк, а потом добавил юмористическим тоном: – Я знаю, вы не жили в столице, так что вам, наверное, трудно понять. Нет-нет, я вас не виню. Ее заставляли воровать, примерно так же, как хорька заставляют ловить крыс: спускаешь зверюшку с поводка, она бежит в норку, возвращается с добычей в зубах, и ее снова берут на поводок. Разница лишь в том, что крысоловы обычно заботятся о хорьках, кормят их, хорошо с ними обращаются. – Винтерхольм снова прервался и взглянул Лумивесте прямо в глаза; она смущенно сообразила, что раньше он так не делал. – Да, миледи коронесса, теперь-то вы наверняка понимаете, почему к ней относились чуть лучше, чем к остальным хорькам.
– Потому что она не могла выдать своего хозяина.
– Совершенно верно. Разумеется, если она к тому же не умела писать и не владела языком жестов. Знаете, что такое «люси-тыкалка»?
– Нет.
– Приставы начали составлять картотеку преступников, делали люксивы всех арестованных. Преступники тут же дали картотеке название «люси-растеряшка»… Помните присказку: «Люси-растеряшка несла в кармане пряжку, а Китти-рыбачка ее выудила»? Так вот, свидетелям обычно показывают картотеку – вроде как берут на удочку – надеясь, что они опознают вора. Даже тот, кто не может ни писать, ни говорить, способен ткнуть пальцем и кивнуть. С помощью люксивации поймали многих воров, которые раньше считали себя в полной безопасности.
Они немного помолчали. За окном на озере послышался плеск.
– Слишком зябко для купаний, – сказал Винтерхольм. – Мне даже снова бренди захотелось, чтобы согреться. А вам?
Не дожидаясь ответа, он вновь наполнил бокалы.
– Как вы познакомились с Речен? – спросила Лумивеста.
– Она уронила блюдо с жареным кроликом в одном паршивом ресторане.
– И что?
– А я в этом ресторане как раз искал ее работодателя. Он засел в приватном кабинете и собирался в меня выстрелить. Она уронила блюдо ему на голову, он промазал и в итоге, как и полагается, отправился на виселицу. А поскольку я фактически лишил ее заработка, хотя она и дала мне возможность продолжать свои занятия, я решил, что обязан восполнить нанесенный ей ущерб. – Он пригубил бренди. – Вдобавок ресторан был такого пошиба, что под видом жареного кролика наверняка подавали нечто другое.
– И после этого вы привезли ее сюда.
– Девушке ее возраста не место в доме холостяка. К тому же у меня и дома-то не было. Она… нет, об этом пусть Странж расскажет, если сочтет нужным. В общем, было очень и очень непросто превратить ее в ту Речен, какой она стала.
– Ваш профессор Скорейши… Наверное, он вами очень гордился.
Винтерхольм с характерной беспечностью отмахнулся:
