В анонимном стихотворении первой половины XVII в. "Летопись История Козанская" сказано: Иван IV "Царя и князи и вся люди астраханския от купели крещения освяти / И вся веси Астраханского Царства от их злодеяния очисти" [Русская силлабическая поэзия 1970: 308][261]. В других источниках нет сведений о крещении астраханского хана ("царя"; какого?) и князей. Следует, видимо, признать, что это сообщение носит характер легендарный, что свойственно жанру источника. Пожалуй, только в "Степенной книге" сохранилось свидетельство о крещении астраханских князей и царя. После крещения в Москве казанского царевича Утемиша Едигер будто бы сам попросил митрополита Макария просить за него царя, чтобы креститься. Едигера крестили, наречен он был Симеоном [ПСРЛ 1908: 650; Pelenski 1974: 264–265]: "Тогда же и преже того и потом мнози от неверных крестишася: мужие и жены, старии и юноты, и девы и всякаго возраста и от рода царска и княжескаго чина, и от Крымских и Казанских и Азстороханских и нагайских…". Этот текст "Степенной книги", вероятно, и послужил источником упомянутого стихотворения.
По справедливому замечанию И. Саввинского, из всех представителей астраханского правящего дома крестилась только одна из жен Ямгурчи (под именем Ульяния) с новорожденным младенцем, и это событие не имело никакого влияния на ход христианской миссии: по-видимому, на первых порах (т. е. до игумена Кирилла) в городе вообще не было храмов [Саввинский 1903: 12]. Характерна в этом смысле официальная московская позиция, высказанная ногайскому мирзе Исмаилу в 1562 г. Ответ на его письмо с просьбой вывести из Астрахани враждебных ему князей был таков: "Этих князей скоро нам вывести нельзя потому: как взяли мы Астрахань, то астраханским князьям свое жалованное слово молвили, чтоб они от нас разводу и убийства не боялись. Так чтоб в других землях не стали говорить: вера вере недруг и для того христианский государь мусульман изводит. А у нас в книгах христианских писано, не велено силою приводить к нашей вере. Бог судит в будущем веке, кто верует право или неправо, а людям того судить не дано" [Соловьев 1960: 489]. И. И. Полосин полагал, что под "другими землями" этого текста подразумевается "Оттоманская империя" [Полосин 1963: 71].
Как видно, московская позиция в Астраханском крае отличалась прагматизмом: насильственные действия по христианизации, подобные совершавшимся в Казани[262], были чреваты в столь отдаленном регионе недовольством, погасить которое было бы гораздо труднее (учитывая расстояние, малочисленность населения и неблагоприятные природные условия)[263]. Не исключено, что Иван Грозный в данном случае просто ловко использовал ситуацию в пропагандистских целях: невозможность отправить миссию выдавал за нежелание ее проводить.
Пo свидетельству Орудж-бека Байата, побывавшего в Астрахани в 1599 г., "церквей там бесчисленное множество, но не очень больших" [Дон-Жуан 1988: 146].
Когда в Астрахань приехали крымские царевичи — сыновья хана Мухаммед-Гирея II (правил в 1577–1584 гг.) — Саадет-Гирей, его брат и калга Мурад-Гирей[264] и Сафа-Гирей, а также сын Саадета Кумык (Или Кума), московские представители в Персии специально отмечали, что государь "от вер их от своих… не отводит", а мусульманских купцов и торговцев, приезжающих в город, "силою… в крестьянскую веру не приводит" [Памятники 1890: 52, 53, 78]. Хотя часть мирз и их приближенных из юртовых татар вскоре после взятия города была крещена. В. Н. Татищев называл среди них фамилии Шейдяковых, Урусовых, Бахтеяровых и др. [Татищев 1996: 37]. Перечисленные В. Н. Татищевым мирзы принадлежали к ногайской аристократии [Трепавлов 1997а: 44–47, 50–55]. Астраханские Урусовы не перешли в православие и не могли поэтому рассчитывать на место в рядах российской элиты. Предание астраханских татар, услышанное в середине XIX в. П. И. Небольсиным, гласило, что Урусовы действительно "частию перешли в христианство и вполне усыновились Россией в соответственном происхождению их благородном достоинстве, частию же остаются доныне между юртовцами" (цит. по [Трепавлов 1997а: 55]).
