— Бродяжил когда, одно время выдавал себя за грека из Иерусалима. Был черный, курчавый. Продавал крестики с поддельными мощами, кусочки дерева, якобы от креста Христова. Да што там крестики! Камешки и песок продавал. Собирал на оренбургском тракте, а говорил — с берегов Иордана… Прибыльное было дело. Да раз в Астрахани окружили меня монахи Спасо-Преображенского монастыря. Был там сам архимандрит. Спрашивает меня: «Скажи, чернец, где река Иордан протекает?» Я и брякнул: «Близ святого града Киева…»
Тишка умолк, но, заинтересованный рассказом старика, атаман затеребил:
— Дальше-то что?
— Побили меня монахи, злобно побили.
— А крест-то пошто выколол?
— Это я для большего прибытка, говорил, что знак наколот самим иерусалимским патриархом…
Конь Тишки вскинул голову и запрядал ушами.
Тишка прислушался. До слуха чуть долетел отрывистый собачий лай, ветерок доносил запах бараньего сала. Потом левее, в лощине, увидел старый казак чуть заметный дымок и верхушку одинокой кибитки. Не спеша подъехал к Заметайлову и тихо спросил, указывая плетью в сторону:
— Батюшка атаман, видишь ту кибитку? Может, свернем?
Заметайлов сощурил глаза и удивленно сказал:
— Не вижу. А зачем сворачивать?
— Барана там жарят, может, и нам что перепадет. Тебе ведь тоже надо подкрепиться, атаман, а то болезнь совсем одолеет. По лицу вижу — плохо тебе.
— Ежели ты впрямь учуял баранину, то свернем. До Самары уже недалеко. Но туда нам не с руки…
Заметайлов приказал двум казакам следить за караваном, остальным свернуть, куда указывал Тишка.
И вскоре увидели кибитку, а у костра — степняков, жарящих барана.
За несколько серебряных монет купили еще трех баранов. Пока готовили ужин, прискакали дозорные, сообщили:
— Обоз и конвойные свернули на ночлег к деревне Мосты.
Деревня невелика, но раскинулась версты на полторы, словно неведомый сеятель разбросал приземистые домишки по отлогому косогору, а в сторонке воткнул небольшую церковку и господский дом под черепичной крышей. Господский дом, церковка и деревянные лабазы составляли какое-то подобие площади. На этой площади и остановился обоз. Усиленный конвой появился у лабазов. Туда, под низкие ворота, едва закатили возок с клеткой. Офицеры заняли господский дом. Землю окутала густая вечерняя мгла.
Из окон барского дома выплескивались на площадь веселые голоса, раскатистый хохот.
Конвойные офицеры и солдаты были довольны — наконец-то миновали опасную степь. Никто из них и подумать не мог, что за тем, что творится на площади, неотрывно наблюдают две пары зорких глаз.
Двое подобрались совсем близко к лабазам. Они взобрались на стог сена, наметанный в амбаре, который стоял почти впритык к лабазам. На них были крестьянские одежды. Это были Заметайлов и Тишка. Они зарылись в сено и лежали тихо, затаившись, словно звери на опасной тропе.
Пообвыкнув, Тишка шепнул:
— А не зря лежим, батюшка? Што мы сделаем вдвоем-то?
— Не сделаем, так еще раз на него поглядим. Не простой он человек-то.
— Это так, — согласился старик, — хучь и из простых, но не простой. У меня на людей глаз приметливый. Вот секли меня по его указу, а он и гутарит: «Кто смел — грабит, не смел — крадет. Я буду сечь и тех и других. Нам нужны заступники, за народ заступники. А вор, ты это помни, не бывает богат, а бывает горбат…» Долго потом я кумекал над словами его, а ведь вот заступником я и не был еще… Все — одна корысть. Да соблазн еще есть один: как выпью шкалик, пропиваюсь до нитки. Я не облыжно говорю. Так и есть. Вот и теперь прихватил с собой шкалик. Сейчас хлебну… А то мозги враскорячку. На, батюшка, отведай.
Заметайлов отстранил протянутую фляжку:
— Убери, не дело сейчас… Да и где раздобыл зелье-то?
— Это я у Творогова разжился… — хмыкнул старик.
— У Творогова? — удивился атаман. — Да ведь его нет с нами.
— А это я допрежь. Приметил у него в турсуке флягу… Он нет-нет да и прильнет к ней. Чую по запаху — не вода. Ну, я и того…
— Ну и бестия. Не зря, значит, тебя стегали. В бегах-то давно?
— Давненько… Как мать померла. Горемычная была ее жизнь. Когда была молода, замуж выйти не позволили. Она долго блюла себя, но уже в зрелом возрасте согрешила с кем-то из дворовых и меня вот родила. Не по душе это пришлось графу Орлову. Мать-то была его дворовой. Не велел пускать меня в покои господские, а матушка там убирает да моет… Я вырастал как есть, под юбкой. По целым часам и пискнуть не смел. Говорил всегда шепотом, ходил крадучись. За три-четыре комнаты узнавал, что граф идет в девичью, — и нырк под юбку матери.
И все же раз я попался. Осерчал граф, увидев меня, и продал знакомому генералу. А мать затосковала и померла вскорости. Генерал проиграл меня в карты заезжему аудитору. Так и стал я ходить по рукам… В дождь и студеную непогодь вольная степь мне грезилась. Вот и сбежал на Яик…
— Обожди, — прервал старика Заметайлов.
На площади наступила тишина. Солдаты улеглись под телегами. В окнах господского дома погасли огни. Лишь над воротами лабазов покачивались фонари.
— Теперь наше время, — сказал атаман.
— С какого конца поджигать-то будем? — спросил Тишка.
