— Подожжем этот стог, а сами переберемся на крышу лабазов. Сбегутся сюда солдаты, а мы… Ну, уж там господь укажет, что делать.
Четкого плана у Заметайлова не было. Пожаром он хотел отвлечь солдат от лабазов, а затем пробраться к клетке и освободить узника… Но как освободить скованного по рукам и ногам? Как отомкнуть железную клетку? Этого он и сам не знал. Надеялся только на случай.
Заметайлов, высекая кресалом искры, зашептал:
— Господи, покажи свое могущество. Спаси его. Спаси, если ты точно велик и всевластен!..
А Тишка, ощупывая за пазухой тяжелый пистоль, приговаривал:
— Ночь — темна-темница. Замыкаешь ты церкви и хаты, монастыри и царские палаты. Замкни недругу уши и глаза.
Но недруг всполошился быстро. Отрывистые команды офицеров огласили площадь. Зарево пожара плясало на белых портупеях, на остриях штыков, скользило по обнаженным шпагам. Перепуганные солдаты спешили вывезти из лабаза арбу с клеткой, где сидел Пугачев. Но арба застряла в дверях. Тогда начальник конвоя ключом отомкнул замок на дверях клетки и вывел Пугачева на площадь.
На плечи Пугачева был накинут бараний нагольный тулуп. Когда Пугачев споткнулся, тулуп соскользнул с его плеч, и все увидели на узнике изодранный алый кафтан. Пугачева решили было вести к церкви, но юркий маленький генерал что-то крикнул офицерам, и пленник был оставлен на площади. Пугачева стали быстро приковывать цепью к колесу телеги.
Видно, в пленнике затеплилась какая-то надежда на освобождение. Он вскинул непокрытую голову. В его запавших глазах ярились отблески пламени. Губы что-то беззвучно шептали. Однако солдаты окружили его плотным кольцом. Другие оттеснили крестьян, сбежавшихся с баграми и топорами, как заведено при огненных бедствиях. Обеспокоенный генерал велел повернуть на всякий случай в сторону толпы две пушки.
Сквозь гул пожарища и гомон доносились выкрики:
— Крышу ломай, крышу! Чего рот разинули?
Но большинство смотрело не на угасающее пламя, а на того, чье имя в течение двух лет внушало и страх, и великую надежду.
Долго смотреть не пришлось. Огонь был вскоре погашен, и солдаты разогнали мужиков по домам.
Заметайлов и Тишка покинули Мосты.
В поздние сумерки отряд Заметайлова перешел вброд небольшую речку. Впереди темнел лесом Лисий овраг. До усадьбы графа Орлова было рукой подать. Побывать в этой усадьбе упросил атамана Тишка.
— Хоть под старость навещу материнскую могилу, — убеждал он Заметайлова. — Сниться мать мне по ночам стала, может, к себе зовет. Да и сквитаться надо… Ясно, старого графа в живых нет, но отпрыски его, видно, услаждаются… А я вот по их милости совесть и честь свою загубил…
— Будь по-твоему, — решил Заметайлов, — навести графских наследников. И мне раз довелось встретиться с графом Владимиром Орловым. Да коротка была встреча…
В полночь двор графской усадьбы осветился огнями. Раздался крик дворни, откуда-то из ночной темноты надтреснуто звякнул колокол и разом смолк, будто кто-то огромной рукавицей прижал звон медной глотки.
Едва Заметайлов соскочил с коня, ему в руки сунули какую-то доску.
— Что это? — озадаченно спросил он.
— Святая икона и хлеб-соль вам, отцы родные, слуги царские, — радостно ответило несколько голосов.
— Спасибо, братцы, — глухо сказал Заметайлов. Он понял — их принимают за часть государева войска. Здесь не знают о поимке Пугачева.
Заметайлов хотел еще что-то сказать, но его увлекли подскочившие казаки. Загремели сапоги по двухмаршевой лестнице. Первая зала, затем вверх — новая лестница. Чугунная отливка раззолоченных перил, паркет полов, мрамор стен, зеркала, карнизы и бронзовые люстры, казалось, охладили пыл вбежавшей за казаками дворни, но Заметайлов повелительно махнул рукой:
— Ведите в графские покои.
— Там никого нет. Сам господин наш в Москве, — залепетал в дверях опочивальни комнатный лакей.
— А госпожа Штоль! Управительница! Сюда ее, стерву! — закричал пронзительно юркий мужичок в оборванном армяке. Он рванул вперед, отшвырнув лакея.
В неровном свете мигающих свечей огромная опочивальня казалась пустынной. На кровати лежало горой несколько подушек в тончайших белых наволочках с кружевными оборками. Темно-вишневое атласное одеяло, подшитое голландской простыней, свисало с кровати. Кровать была пуста. Но Тишка уже проворно обшарил все углы, заглянул под кровать. Он разбросал подушки, и все увидели сбившуюся в комочек женщину в ночной сорочке, с чепцом на голове. Кружевные оборки чепца закрывали лицо. Вперед выдавался лишь острый дрожащий подбородок. Мужик протянул руку и сорвал с головы чепец…
— Немка-то лысая… — ахнули в толпе.
Не над такой жалкой и перепуганной старухой хотели они вершить свой правый суд.
Все же Тишка протянул к ней руку, хотел стащить с постели, но управительница, словно загнанный хорек, дернулась головой к руке, пытаясь укусить. Тишка отдернул руку, хихикнул:
— Откусалась, стерва. Зубы-то на сластях проела!
