И вновь злоба опалила мужичьи сердца. Множество рук вцепились в ненавистное тело, словно здесь, в этой ничтожной человеческой плоти, была запрятана игла, которая делала бессмертным Кащея — подневольную, постылую жизнь.
Заметайлов пытался унять мужиков, но те бросились к нему в ноги, стали просить:
— Батюшка-атаман! Дозволь порешить… Достойна смерти…
— Почему достойна? — спросил атаман.
— Изволь, батюшка, сам глянуть. Обсказывать дольше будем.
Заметайлова повели темным двором. Впереди кто-то бежал с фонарем. Тусклый свет выхватил из мрака обитые железом двери. Они вели в низкий кирпичный амбар. От спертого воздуха голова атамана закружилась. Усилием воли он стряхнул подступившую слабость. У стены заметались какие-то странные тени. Разглядел — исхудалые девки в белых рубахах. И лица их были белыми, и волосы, и даже цепи, которыми они были прикованы к стене, казались высеченными из алебастра. Перед каждой корыто, кадь с мукой, сито. Они сеяли муку, и это было настоящей мукой, ибо плохо просеянную муку не брали в зачет, а хорошо просеять во мраке было почти невозможно. В амбар за провинность сажали здоровых девиц, а через несколько месяцев на волю, вернее, на новое подневолье выходили белые тени. Для мужчин управительница нашла другое наказание — расчесывать гребнем шерсть на породистых суках и выискивать блох… Это уже после порки. Но не каждый эту порку выносил.
Заметайлова повели в сарай, где отлеживались на грязном веретье мужики, поротые доморощенными палачами… И еще куда-то повели, и еще что-то показывали, скользкое и липкое… Глаза застилал розовый туман. Ноги атамана обмякли. Тишка поддержал его, подскочили казаки.
— Нешто можно так больного таскать. Ведь он весь горит, батюшка-то. В постелю его… И все из-за лысой стервы… Лекаря сюда, лекаря… — матерились казаки.
Ничего этого Заметайлов не слышал. Зыбкая пучина охватила тело и понесла его по волнам давно ушедшего. Кажется ему, везет его старик старообрядец, везет по тряской дороге. Прыгает по кочкам тарантас, да так, что все внутри оборваться готово. А дорога длинная — ни конца ни края. Но вот тихо стало и жарко. Сидят они в бане вместе с купцом-старообрядцем. Нахлестывает веником купец разгоряченное тело и приговаривает:
«Эко изгрязнился ты, парень, и завшивел в бездомном сиротстве. Моли бога, что в хорошие руки попал».
И вот уже эти «хорошие руки» водят по буквам псалтыря, и учат изначальной грамоте, и заставляют каноны читать, а за нерадье — тычки в лоб, и двуперстное сложение учат делать, и опять костяшками пальцев в лоб, и грозный голос раскатисто повелевает:
«Складывай персты, как начертано на иконе Тихвинской божьей матери. Та икона писана евангелистом Лукою».
«Я и так молюсь двоеперстно, когда больно озябнут пальцы, а когда совсем нет пальцев — можно и ладонью молиться…»
«Дурак-рак-рак…» — И опять острые костистые пальцы стучат по горячему лбу. И голова гудит, будто железом окована.
От нестерпимой боли Заметайлов открыл глаза. Увидел перед собой чье-то узкое лицо, на седловине носа маленькие очки. В руках человек держал белые тряпицы, измаранные кровью… И чей-то шепот над ухом:
— Три дня провалялся батюшка. Теперь на поправку пошел. Вишь, лекарь и повязку снял.
Скосив глаза, Заметайлов увидел Тишку. На нем был новый зипун, отороченный мехом. В руках Тишка держал сулейку и серебряную чарку. Глаза, покрытые слезящейся поволокой, устремлены на атамана. В сивых усах застряли крошки — видно, и перекусить успел.
Заметайлов пытался оттолкнуть протянутую чарку, но лекарь сказал ласково:
— Это не повредит.
Атаман выпил, и будто горячая волна прокатилась по телу, приятной истомой закружило голову. Атаман вновь закрыл глаза.
К вечеру Заметайлов был уже на ногах. Приказал расставить вокруг графского дома караулы, послал разъезды в ближайшие деревни, велел накормить прибывших мужиков. За три дня во двор усадьбы понабралось множество всякого люда. Сбегались кто с вилами, кто с топором, чтоб помочь государевым людям до конца извести ненавистное племя господ-кровопийц.
— Батюшка-то сам где? Батюшка? — метались по двору мужики, думая, что прибыл сам император Петр III.
— Не тумашитесь, братцы, — успокаивал их Поводырь, — государь вскорости объявится. А наперед послал своего атамана Ивана Заметайлова. Атаман с казаками держит совет, но вскорости к нам выйдет. А пока отведайте, что сварили наши кашевары, атаман велел угостить вас.
Поводырь говорил уверенно. Мужики смотрели на него с почтением, многие сняли с головы шапки, низко кланялись.
Заметайлов слышал крики, которые доносились со двора в огромные узорные окна, слышал, мужики хотели видеть его. Знал, разговор будет долгим. Наболели мужичьи сердца, истосковались по воле.
А что он скажет им? Куда поведет? Нет государя-батюшки. Нет за спиной силы, которая бы толкала вперед, указывала, что делать. Сам себе голова. Решил первым делом осмотреть бумаги в кабинете графа. Кабальные записи — сжечь. В кабинете был полумрак. Солнце уже село, и лишь багряная полоска пробивалась сквозь ветви огромного клена, растущего у самых окон.
