Зажгли свечи. Комната преобразилась. Обширные поля гобеленов покрывали стены. В простенках диковинные комоды из красного дерева. Дверцы у многих сорваны. На полу осколки хрусталя и фарфора. Опрокинутая ширма одной створкой уперлась в огромный стол. Тонкий шелк створок был изрезан в куски. Заметайлов понял, что здесь уже побывали дворовые, изливая свою злобу на хозяев тем, что ломали предметы роскоши, услаждавшие некогда господский взор. Заметайлов откинул ногой ширму. Стол был цел. Даже чернильница цела, накрытая лоскутом шелка. Атаман нагнулся, откинул лоскут. Чернильница была обрамлена коралловыми деревьями, с попугаем и обезьянами из жемчужин и серебра. У основания — негритянка из черного камня. Зубы из слоновой кости. Атаман провел пальцем по зубам и в испуге отдернул руку. С легким звоном зубы разомкнулись, и изо рта черномазой красавицы выпал ключ на протянутые каменные руки. У стоявшего рядом Тишки от изумления отвисла челюсть. Осмелев, все же протянул руку и взял ключ. Повертел в руках и хмыкнул:
— Это, атаман, видно, от стола.
Заметайлов взял ключ и вставил в замочную скважину, увитую резными гроздьями винограда. Ящик легко подался. Он был набит бумагами. Атаман стал быстро перебирать их. Прошения, долговые расписки, письма, перстень с печаткой. В особом бархатном футляре лист нежно-бархатистого пергамента, изукрашенного цветной виньеткой. Наверху графский герб — остроконечный щит. По бокам щита закованные в латы воины. Внизу непонятная надпись на ленте и полунагие фигуры скованных пленных.
— Им бы лишь заковать… — зло проговорил за спиной Тишка и тут же спросил: — Для чего писана бумага-то?
— Жалованная грамота, — ответил атаман, силясь разобрать написанное.
Заметайлов не дочитал и поднес лист к свече. С легким треском пламя охватило лист.
— Остальные бумаги сжечь завтра, при всем народе, — указал атаман.
Заметайлов шагнул к двери и невольно остановился. Он увидел себя в огромном венецианском зеркале, стоявшем у двери на резных золоченых ножках. Зеркалом Заметайлов пользовался редко, лишь когда приходилось подстригать бороду и усы. Да и то зеркальце было мало — едва лицо разглядишь. А здесь атаман предстал сам себе в рост, в потрепанном чекмене, в сапогах из козловой кожи. На боку казацкая сабля, за поясом пистоль. Совсем чужой человек. И лицо чужое. Рыжая, когда-то кудрявая борода отросла и взлохматилась, нос заострился. Лоб перевязан грязной тряпицей. Атаман приподнял повязку. На лбу глубокий шрам с присохшими краями. Шрам шел от середины лба к переносью, придавая лицу грозное, свирепое выражение.
— Тишка, помоги завязать, не совсем зажило.
— Да выкинь ты эту пакость, прости господи, — сказал старик и сноровисто снял с головы атамана повязку, бросил под ноги.
— А чем завязать-то? Вишь, проклятый лекарь, весь лик исказил.
— С лица воду не пить, а, может, он, лекарь-то, от смерти спас.
— Так-то оно так, — согласился Заметайлов, — да только как я на люди выйду, без повязки-то.
— Повязку найдем. И намного пригоже.
Тишка подошел к ширме, оттянул кусок шелка и ловким движением оторвал длинный лоскут.
— Вот этим и обвяжи. Да годи, я сам обвяжу. — И тут же Тишка плотно замотал голову атаману.
Заметайлов глянул в зеркало и ухмыльнулся. Шитое цветными нитями изображение какого-то рыцаря оказалось прямо на лбу. Правда, не всего рыцаря, а только его щит, шитый серебром, да часть руки с копьем.
А со двора, через открытое окно, долетали властные, берущие за душу крики:
— Батюшку атамана бы узрить! Хоть одним глазком. Ненавистницу-то нашу порешили, теперь бы и за других.
— Что же будет-то? Государя-то нет. А если его именем? — Заметайлов круто повернулся и снова подошел к столу.
Отыскал лист чистой бумаги, присел в кресло, взял в руки перо, лежавшее на чернильнице, и стал с трудом выводить слова: «Любимые чада и братья! От имени его императорского величества объявляю, что по власти всемогущего бога за нужное нашел я без сумнения идти против злодеев-дворян в походы и вас к тому взываю…»
Поверят ли словам? Надо бы скрепить печатью. Да где взять-то? Вспомнил вдруг, что видел в столе графа перстень-печатку. Нашарил среди бумаг тяжелое золотое кольцо. Намазал чернилами неясную резьбу и тиснул в углу листа. И даже крякнул от удивления — очень уж четко получился щит, а над ним рука с обнаженной саблей.
«Печать хоть и не царская, а сойдет», — подумал Заметайлов и стал надевать кольцо на палец. Но видно, не для таких рук было оно сработано. Кольцо не лезло, и атаман торопливо положил его в карман.
За окном слышались выкрики:
— Атамана сюда, атамана! Зрить хотим!
— Батюшку-заступника!
