Атаман Заметайлов послал в город Тишку. Кто остановит свой взор на старике? Сойдет за нищего. И никому невдомек, что под рваной сермягой за крученым шелковым поясом пара турецких пистолей и короткий нож с костяной рукоятью. А главное, старик знает Астрахань. Бывал в городе не раз.
Еще прощаясь с лоцманом, Заметайлов наказывал подыскать ему в Астрахани надежных людей, которые бы могли помощь оказать и ватагу пополнить. Договорились, что найти Рыбакова можно в Спасительском кабаке, где всегда шумят голытьба, гулящие люди, торговцы.
Деревянный питейный дом стоял в Белом городе недалеко от Пречистенских ворот кремля. В народе эти ворота назывались Спасительскими, так как над воротами в башне была устроена часовня в честь нерукотворного образа Спасителя. Каждый прохожий мог поклониться этому образу, вделанному в нишу башни. От непогоды потемнел лик. Не угадать ни усов, ни бороды. Да и времени, как утвердили его здесь, прошло немало. Горожане полагали, что икону привезла в Астрахань дружина Ивана Грозного, его любимый воевода Шемякин-Пронский.
Кабак, который находился недалеко от ворот, в народе тоже нарекли Спасительским. Рыбаков так и сказал атаману:
— В городе меня найдете у Спасителя. В полдень я там всегда бываю. Может, кто наймет на провоз товаров.
Тишка прибыл в Астрахань утром, до условного часа оставалось много времени. Подался на Большие Исады. Этот базар знал хорошо. Тут легко было продать краденое, найти нужных людей. Базар был знаменит торговлей рыбным товаром. На берегу Кутума в специальных садках плавали осетры, севрюжки, стерляди. За береговым валом — поднятые оглобли телег, яркие кафтаны, бешметы степняков, божба, крики. На огромном торжище все поглощены одной целью — продать дороже, купить дешевле. Болдинские монахи, имеющие богатые рыбные ловли, привезли в больших кадях живых судаков. На другом возу десятки счалов вяленых сазанов и щук.
Тишка долго смотрел, как здоровенные монахи в черных рясах расхваливали свой товар. Но покупателей было мало. К болдинским монахам подошел чужой монах с железной кружкой. Низко кланяясь, он зачастил:
— Пожертвуйте, православные, на божий храм, на каменное строение… Пожертвуйте, милосердные братья, от щедрот своих…
— Проходи, раб божий, из чужого монастыря не подаем, свои ходят.
— Пожертвуйте хоть щучку на пропитание, благодетели вы наши…
Сивый монах, давясь смехом, еле выговорил:
— Ишь на щучку потянуло… Тебе, чернец, это ни к чему…
— У, ироды окаянные. Отъелись тут. Я до преосвященного дойду.
Тишка свернул к ряду, где торговали конями. Покупатели и торговцы горячатся, кричат, путается русский говор с татарским, калмыцким, ногайским. Едисанский татарин, нахлобучив шапку, держит под уздцы тощего коня. И несмотря на все доводы, твердит одно:
— Пять рублев.
— Да ведь посмотри, у него ребра светятся.
— Карош.
— И нутро, может, подпорчено.
— Карош.
— Ну, отдашь за три?
— Пять рублев.
— Ах ты басурман, зарядил свое. Вишь, вот и шерсть повылезла. Правый глаз слезится. И копыта все сбиты… Послушай, бери три рубля.
— Не бери.
— Ну, так возьми четыре.
— Не возьми…
Тишка сплюнул и зашагал прочь, ища, где бы напиться. Квасной ряд встретил разнобоем голосов:
— Квас московский с инбирем, сами в рот не берем!
— Астраханский шипучий, самый лучший, с игрой, с иголкой, бьет в нос метелкой!
На кричавшего зашикали:
— Не ори на свою голову. Метелку ноне поминать не с руки.
Торговцу кивнули на низкий шатровый навес, где густо толпился народ. Так и не испив квасу, Тишка, будто чем-то оглушенный, заторопился к навесу. Под дубовыми скатами висело чугунное било, которым время от времени созывали народ. Здесь же, на толстой плахе, был прибит большой печатный лист. Стоящий рядом капрал читал громким голосом:
— «Войск Ея императорского величества от полного генерала и кавалера графа Панина
ОБЪЯВЛЕНИЕ
