Окружающие смотрели на нее безо всякого любопытства. Появление в грошовой забегаловке женщины в вечернем платье их не удивило; впрочем, теперь никто ничему не удивлялся. Хозяин закусочной принялся невозмутимо выполнять ее заказ. В безразличной манере его, впрочем, проявлялась своего рода деликатность, не позволяющая ему задавать вопросы.
Дагни не могла определить, работают или перебиваются подаянием четверо сидевших возле нее людей: ни их одежда, ни манеры не обнаруживали в эти дни никаких различий. Хозяин поставил перед ней кружку кофе. Дагни обхватила ее ладонями, радуясь теплу.
Оглядевшись по сторонам, она по профессиональной привычке прикинула, сколько можно купить в этом заведении на 10 центов, и порадовалась своим выводам.
Взгляд ее перебрался от блестевшего нержавейкой бака кофеварки к литой сковороде, к стеклянным полкам, к эмалированной раковине, к хромированным лопастям миксера. Хозяин занялся приготовлением тостов. Дагни с удовольствием проводила взглядом цепочку ломтиков хлеба, медленно ползущих по узкому конвейеру мимо раскаленных нагревателей. А потом она заметила название, вытесненное на тостере: «
И в бессилии уронила голову на лежавшую на прилавке руку.
– Бесполезно, мадам, – буркнул сидевший возле нее старикашка.
Ей пришлось поднять голову, улыбнуться – ему и самой себе.
– В самом деле? – спросила Дагни.
– В самом деле. Забудьте об этом. Не надо обманывать себя.
– В чем?
– В том, что цена всему больше гроша. Кругом, дамочка, только грязь да кровь. Не верьте тем мечтам, которыми вас накачивают под завязку, и вам не будет больно.
– Каким мечтам?
– Тем сказкам, которыми нас пичкают в молодости, – о человеке, о духе. В людях нет никакого духа. Человек – это просто низменное животное, без интеллекта, души, добродетелей и моральных ценностей. Животное, наделенное двумя способностями – жрать и размножаться.
Его исхудавшее лицо с тонкими чертами и широко раскрытыми глазами все еще хранило следы прежнего достоинства. Он был похож на проповедника или профессора эстетики, который провел долгие годы в пыльном заштатном музее. Интересно, что могло погубить этого человека, какая ошибка на пути могла довести его до такого состояния…
– Человек вступает в жизнь, ища в ней красоту, величие, возвышенные свершения, – продолжил он. – И что же он находит? Уйму хитроумных машин для производства автомобильной обивки или пружинных матрасов.
– Чем тебе не угодили пружинные матрасы? – спросил мужчина, похожий на водителя грузовика. – Не обращайте на него внимания, мэм. Он любит поговорить, чтобы послушать себя самого. И ничего плохого не сделает.
– Человек наделен одним-единственным талантом – низменным хитроумием, расходуемым на удовлетворение потребностей, – проговорил старик. – Для этого никакого интеллекта не надо. Не надо верить всем россказням о разуме человека, о его душе, его идеалах, безграничном честолюбии.
– А я и не верю, – проговорил молодой парень с крупным ртом, сидевший в углу, у стойки. Пальто его было разорвано на плече, а горечи в изломе губ хватило бы на целую длинную жизнь.
– И что такое душа? – продолжил старик. – Разве наделен духом производственный процесс или акт размножения? Но ничем другим человек не интересуется. Материальное – вот все, что известно человеку, все, что заботит его. О том свидетельствует наша великая промышленность – единственное достижение так называемой цивилизации, – созданная вульгарными материалистами, наделенными моральным уровнем свиньи и ее же целями и интересами. Чтобы собрать на конвейере десятитонный грузовик, не требуется никакой нравственности, никаких моральных принципов.
– Что такое мораль? – спросила Дагни.
– Способность отличать добро от зла, умение видеть истину, отвага, необходимая, чтобы следовать ей, преданность добру, целостность натуры, чтобы не изменять добру ни за что и никогда. Но где отыскать все это?
Юноша насмешливо фыркнул.
– И кто такой Джон Голт?
Дагни допила кофе, сосредоточившись лишь на том удовольствии, которое приносила ей горячая жидкость, разливавшаяся живительным огнем по всему ее телу.
– Могу сказать тебе, – проговорил невысокий морщинистый бродяга, надвинувший кепку на самые глаза. – Я знаю.
Его словно бы не услышали или просто не обратили внимания. Юноша не отводил от Дагни задиристых, рассеянных глаз.
– Вы не боитесь, – вдруг проговорил он без всякого повода, просто констатируя факт безжизненным, отрывистым тоном, в котором звучала и нотка удивления.
Дагни посмотрела на него.
– Нет, – проговорила она, – не боюсь.
– Я знаю, кто такой Джон Голт, – проговорил снова бродяга. – Это тайна, но я знаю.
– И кто же он? – спросила она безо всякого интереса.
– Первопроходец, – ответил бродяга. – Величайший среди всех, кто когда-либо жил на свете. Тот, который открыл источник вечной молодости.
– Мне еще одну. Темного, – сказал старик, пододвигая к хозяину свою кружку.
