Когда кончил, в лесу уже сгущались сумерки. Потом стал собирать цветы, ломать ветки и устлал дно ямы. В изголовье положил ворох белых ромашек. (Вспомнил: пароль — «Ромашка».) Затем встал на колени, поцеловал ее холодные губы, лоб. Этот холод был страшен. Но и он целовал теперь холодными губами. И весь был, словно ледяная глыба. Только и понимал: так надо. Осторожно перенес ее, опустил в могилу свою первую, расстрелянную фашистами любовь. Еще раз поцеловал, закрыл лицо красным платком.
Уже в темноте рвал траву, листья, обкладывал свежий черный холмик земли. Потом, скрючившись, сидел на траве у могилы, уткнувшись подбородком в колени. Смотрел перед собой невидящим взглядом, ни о чем не думая.
Непроглядная темень царила вокруг. Равнодушно, монотонно шелестел лес. Рождались какие-то неясные, далекие и таинственные лесные звуки. Что-то ухнуло тоскливо и тревожно. Пронеслась черная тень птицы. Вблизи зашептались и умолкли ветви.
Потом тьма начала рассеиваться. Проступили очертания старых дубов. Уже вырисовывался густой кустарник. Поползли по земле расплывчатые тени. Бледно-желтый мертвенный свет залил поляну. Где-то там, над полями, взошла луна. Воздух стал влажным. Неожиданно спросонья пискнула какая-то птичка. И так же неожиданно умолкла.
За спиной по кустам пронесся шелест. Раз, другой. Словно кто-то шел, ступая тяжело и в то же время мягко. Потом затихло. Надолго. Юрко почувствовал осторожный толчок в плечо. Вздрогнул, хоть и не испугался. Оглянулся: гнедой конь стоял за его спиной, опустив голову. Тыкался в плечо мягкими губами. Наверное, надоело бродить в одиночестве по лесу. И по какой-то лишь ему свойственной интуиции отыскал человека. Юрко положил руку на гриву. Прижался щекой к белой пролысине. Теплое дыхание коня согрело ему грудь. Из глаз выкатились две слезинки и горячими каплями побежали по лицу…
И снова, безо всякой связи, всплыла мысль-воспоминание: пароль — «Ромашка».
Ой ты, зелье зеленое, лесное чар-зелье! Сколько в тебе песен сложено, сколько чудесных сказок рассказано!
Ходит старая мать над лесным оврагом, кусты орешника руками раздвигает, слезы глаза ей застлали. Растила сына, лелеяла, в любистке и мяте купала. Чтобы рос крепким и сильным. А теперь ищет для него ломонос-зелье. Волшебное зелье — ломонос. Против фашистской неволи заколдовывает. Настанет тяжкая година, прикажут дитяти в неметчину проклятую ехать, нарвет мать ломонос-зелья. Стебли высокие, прозрачные, листочки острые. Словно туманом окутаны. А разотрешь пальцами — пахнет резко, приятно и сильно. В носу от него щиплет. Крепко натрет этим зельем тело дитяти. И выступят пятна красные, вздуются волдыри белые. Словно огнем обожгли. Станет гноиться белое тело ранами жгучими. Удивятся лекари немецкие болезни непонятной, побоятся напасти неведомой и оставят дитя в покое. В тяжелом мучительном покое. Потому что ни лечь, ни заснуть нельзя месяцами…
Ой ты, чар-зелье, зеленое, лесное! Сколько песен горьких о тебе сложат! Сколько былей страшных расскажут…
Ходит старая мать над лесным оврагом, травы раздвигает, ищет ломонос-зелье…
…Юрко вернулся из Качуринец только на третий день. Все сделал, как брат велел. Ночью доктора Желудя нашел, письмо передал и рацию перенес. А на другой день на рассвете домой отправился.
Шел глухими тропками, оврагами, заросшими межами. Вернулся исхудалый, хмурый. Пролегла меж бровей глубокая складка, да так и не расправилась. Весь словно огнем был сожжен. Словно обуглился. И глаза на бледном лице полыхали. Сам не начинал теперь разговора, только отвечал, если обращался к нему кто-нибудь, словами скупыми и тяжелыми. Трудно было говорить. Казалось, что и солнце в небе стало холодным, и мир — пустым. Тесно было в нем юноше и… одиноко. И лишь жгучая ненависть и долг перед товарищами поддерживали в нем силы.
Скупо рассказал обо всем Степану Федоровичу. Низко опустил тот чубатую голову. Лицо ладонями закрыл. И не видел его лица Юрко. Встав, отвернулся Степан Федорович, только зубами яростно заскрипел. Посоветовал ничего не говорить тете Ганне. Сказать, что осталась девушка с Дмитром. Все равно где-нибудь надо было от фашистов спрятаться, от мобилизации спасаться.
Поплакала Ганна и ничего не сказала, да и что ей было делать? Встревоженным ульем гудел весь район. Плач стоял над селами. В каждой хате живых отпевали. Готовы были своих детей в любую щелочку спрятать, в сердце своем укрыть. Да где уж там! Дети-то большие. Не на радость — на горе родителям, себе на муку выросли. На каторгу в Германию теперь погодков угоняли: и тех, что в двадцать шестом родились, и тех, что в двадцать седьмом.
Уже вторую неделю Юрко даже не показывался в кузнице: до нее ли, если объявили, что ты должен собираться в Германию.
Над тем, как спастись от каторги самому, он не особенно ломал голову. Не думал и думать не хотел. Были у него заботы поважнее.
Ведь с тех пор как он возглавил подпольную молодежную группу, должен был заботиться не только о себе. Теперь должен отвечать перед партией за целую, хотя небольшую, организацию.
