«Пронесло», — подумал Юрко, ощущая, как спадает нервное напряжение. Дернул вожжи и услышал, как позади перекинулись несколькими словами, но не разобрал о чем. Лошади тронулись с места. Вдруг за спиной резкое:
— Эй, ты, стой! Ты откуда?
Юрко не выдержал. Сам не понимая, что делает, огрел кнутовищем одну лошадь, потом другую. Испуганные лошади понеслись. Загрохотали колеса, загремели бидоны. Те, позади, очевидно, сперва растерялись. Потом несколько голосов слились в грубый крик:
— Стой! Стой! — и злобная ругань.
Раздался оглушительный выстрел. Вскрикнула Катя. Схватил ее одной рукой, не глядя, бросил на солому, прикрыл собой и, втянув голову в плечи, неистово стал хлестать лошадей.
Ничего перед собой не видел, кроме мелькающих копыт и головокружительно убегающей назад дороги. Лошади, словно распластавшись, бешено мчались вперед. Телега отрывалась от земли, подпрыгивала и моталась из стороны в сторону.
За спиной слышен был топот и яростные крики. Выстрелы кромсали воздух. Потом топот затих, и крики стали замирать, с каждой минутой становясь все глуше. Очевидно, преследователи отставали. Но стрельба усиливалась. Пули с визгом вгрызались в бидоны, свистели над головой.
Низко склонившись над грядкой и защищая своим телом Катю, Юрко хлестал лошадей, словно одержимый.
Прошло неизвестно сколько времени — может, час, а может, минута. Юрко скорее ощутил, чем понял, что выстрелы прекратились. Поднял голову. Прямо перед глазами выросла зеленая стена.
Лошади мчались по лесной дороге. Не останавливая их, оглянулся. Фигуры преследователей теперь едва виднелись. Они уже не гнались за ним, даже не стреляли. Потеряв надежду настичь или убить, пошли своей дорогой.
Сгоряча он проехал еще метров пятьсот и резко свернул на какую-то просеку. Мчался куда-то вниз, прямо в зеленые заросли. Лишь когда почувствовал себя в безопасности, остановился в орешнике.
Сразу же, будто подброшенный пружиной, соскочил с телеги. Отбежал назад, выглянул на поляну, прислушался. Было тихо. Размеренно, успокаивающе шелестел под легким ветерком лес. Возбужденно, словно в лихорадке, бросился к телеге.
Она была вся белая — залита молоком из простреленных бидонов. Взмыленные, до неузнаваемости похудевшие лошади мелко дрожат, тяжело поводят боками. Головы опущены вниз, но к траве не тянутся. Почему же не подымается Катя? С еще неосознанной тревогой окликнул:
— Катя?
Не отозвалась. Охваченный внезапным страхом, подбежал к ней.
— Катя!
Девушка лежала навзничь, поперек телеги. Неподвижно глядела в небо. Потянул за руку.
— Катя! — крикнул испуганно и громко.
Схватил девушку за плечи, поднял. Голова ее безвольно откинулась в сторону, глухо ударилась о доску.
— Катя! Катя! Катя! — кричал, совсем забыв об осторожности, объятый ужасом. Не владея собой, тормошил холодеющее тело.
— Катя! — повторял горестно, потеряв голову и перестав воспринимать окружающее. И цеплялся лишь за одну мысль: «Не дам, не допущу, разбужу! Ведь это ошибка!»
И он снова тормошил девушку, выбиваясь из сил. Рванул на груди кофточку и замер, словно его ударили по голове. Перед глазами поплыл густой красный туман. Отшатнувшись, прислонился к грядке. Ему стало невероятно холодно, тело сотрясалось от озноба, зубы выбивали дробь.
Юрко оцепенел. Произошло что-то непостижимое. Все его существо протестовало, не хотело воспринять этого, поверить. И не восприняло. Все застыло в нем. Жила лишь какая-то посторонняя, не его, мысль. Она приказывала, что надо делать, холодно рассуждала. А его тут словно и не было. И все, что делал потом, делал словно не он, а кто-то другой, чьи-то чужие, равнодушные руки. Он лишь наблюдал со стороны, будто в тяжелом сне, который невозможно прервать, не находя сил пробудиться… Все время казалось, что это только сон.
Прежде всего распряг лошадей и отогнал их подальше от телеги. Лошади шли неохотно, останавливались, оглядывались, словно понимали что-то. Юрко подгонял их мягко и настойчиво. Теперь они ему уже не нужны. Зачем же им мучиться в упряжи! Пусть попасутся. Неизвестно зачем, по привычке, по-хозяйски, кинул шлеи под телегу, будто это теперь имело какое-либо значение. Потом отнес в кусты рацию. Вынул спрятанное на Катиной груди, залитое кровью письмо Дмитра. Положил в карман. Тщательно застегнул и поправил кофточку. Взяв на руки холодное, отяжелевшее Катино тело, понес в лес. Руки ее свесились. Черный венок кос соскользнул с головы и касался земли.
Долго шел, обходя кусты и деревья. Остановился на небольшой полянке. Положил Катю на траву, сделал изголовье из кленовых ветвей. Потом вернулся к телеге. Оторвал окованный железом вязок — вместо заступа. Рыл могилу под кустом боярышника, усеянного багряными ягодами, будто каплями крови. Вязком ковырял сырую землю и отгребал ее руками.
