Рация была спрятана в телеге под соломой. Они сидели впереди. А позади торчали пять цинковых бидонов с молоком, раздобытых кем-то в селе по приказу Дмитра. Говорили о последних боях партизан, старались угадать, когда и как появятся наши, представляли себе, какая это будет радость и что они тогда станут делать. Юрко сразу пойдет в армию, а Катя должна учиться. Правда, Катя предпочла бы заняться чем-нибудь более существенным, нужным для фронта. А потом кончится война, все войдет в свою колею. Гостеприимно откроет двери отремонтированная школа. Только, наверное, уже не для них. Подрастут другие, помоложе. А для них школой стала сама жизнь. Многим таким юным искалечили, сломали жизнь фашисты. Не дали учиться, силой увезли в Германию. А жизнь идет своим чередом. Еще предстоит многое. Но это будет уже другое время. За одну парту с малышами не сядешь.
Но место свое в жизни всегда найдешь, лишь бы наши скорее пришли. Тогда все пути будут открыты. Например, в техникум. Там даже до тридцати пяти можно. Цифра эта кажется им пределом старости. Катя представляет себе Юрка тридцатипятилетним учеником и смеется.
Потом вспоминали о том, что было перед войной. Как построили в их селе большие, видневшиеся издалека мастерские МТС, как начали сооружать электростанцию, но помешала война. Кате казалось, что понадобятся многие-многие годы, чтобы восстановить все разрушенное фашистами. Юрко смотрел на будущее веселее. Он обещал за два-три года построить электростанцию и осветить целый район.
— Фашистов работать заставим, — говорил он увлеченно. — Смотреть на них, что ли? Все нам вернут. Сами принесут.
Казалось, им везло. Проехали уже больше половины дороги. На околице какого-то села в пруду напоили лошадей, накормили их. Дали им отдохнуть и направились дальше.
Солнце давно уже клонилось к западу. Зной спадал. Впереди, вырастая из-за холмов, показался лес. До него еще километра три, потом около пяти надо проехать лесом, а там уже Качуринцы.
— Приедем к закату солнца, — сказал Юрко и внезапно умолк. Потянулся вперед, напряженно вглядываясь в дорогу.
Там неожиданно появилась группа людей. Шла от леса им навстречу. Кто — не разберешь. Но видно, что все вооружены. Торчат за плечами дула винтовок. Катя побледнела и крепко сжала локоть Юрка. Юноша почувствовал, как у него что-то оборвалось внутри. Но сразу взял себя в руки. Не то чтобы успокоился, а словно окаменел.
— Спокойно! — сказал он Кате и неторопливо стал свертывать цигарку. Бумага рвалась, махорка рассыпалась. Юрко разозлился и от этого почувствовал себя увереннее. Катя по-прежнему держала его за локоть. Юрко говорил:
— Подъедем ближе — переставляй бидоны. Ни на что не обращай внимания. Не бойся.
Группа приближалась. Юрко и раньше был уверен, а теперь убедился окончательно; увидев, похолодел. Их было пятеро. Три немца и два полицая в синей форме. Казалось, что время тянется нестерпимо медленно, что лучше не смотреть — скорее пронесет. «Пронесет или не пронесет?» — вертелось в голове. Если будут обыскивать — выход один. Юрко достал из кармана пистолет и положил его в солому под себя. Начнут копаться в телеге — будет бить сверху в упор. Там уже все равно.
— А ты при первом выстреле хлестни по лошадям, — велел Кате. — Не растеряешься?
— Я думаю, нет…
— Ну вот… Не «я думаю», а так и сделай.
Сжал ее руку, подбодряя, словно хотел передать свои силы.
Катя начала переставлять бидоны. Он оглядывался, смотрел по сторонам, в землю, на спины лошадей, только не на тех…
Когда прозвучало первое «хальт»[3], Юрко, внимательно глядя на свои руки, все еще крутил цигарку.
— Стой, говорят тебе! — крикнул полицай.
Юрко медленно натянул вожжи, и лошади остановились.
Все они стояли с той стороны телеги, где сидел юноша.
— Партисан? — не то в шутку, не то серьезно спросил высокий эсэсовец с непокрытой головой и расстегнутым воротом.
Юрко широко улыбнулся:
— Здравствуйте! — И как ни в чем не бывало потянулся, чтобы прикурить, к невысокому, коренастому полицаю с густыми рыжими усами. Полицай, наверное от неожиданности, протянул руку с папиросой. Юрко не смог сдержать мелкой, едва заметной дрожи в руках и страшно на себя рассердился.
— Куда?
— В Качуринцы.
— Что везешь?
— Молоко на маслозавод.
— А почему так поздно?
— Лошадей не было. С утра куда-то полицаев возили.
— Млеко? — оживился высокий эсэсовец и схватил Катю за руку. Она осторожно высвободила руку и нахмурилась. Эсэсовец не обратил на это внимания. Отстегнув от пояса алюминиевую кружку, опустил ее в открытый бидон. Потом жадно пил, громко прихлебывая. Двое других тоже стали пить. Полицаи стояли молча, смотрели на немцев: очевидно, не осмеливались последовать их примеру. Не знали, как себя вести.
Высокий эсэсовец допил третью кружку. Рукавом вытер губы.
— Гут млеко, гут фрейлейн!
Хлопнул Катю по спине, громко захохотал.
Юрко закусил губу. Полицаи угодливо хихикали. Эсэсовец побарабанил пальцами по бидону, потом, подтянув ремень винтовки, сделал шаг в сторону.
— Карош млеко! Го-го!
И, обойдя телегу, зашагал вдоль дороги. За ним двинулись остальные.
