– Думай, что говоришь! – встрепенулся он в ужасе. – Мне еще нет восемнадцати! А когда мы с Галь начали отношения, то были еще совсем малолетками. Что бы между нами ни произошло, мне не за что каяться перед Богом! Тем более, что я уже слезно извинился перед Галь, на коленях. Если крепко подумать, жизнь может посылать нам такие тяжкие испытания, что мое расставание с Галь покажется детским лепетом. Нам скоро в армию. Что может там произойти? Да все, что угодно! Потом – карьера. Я готовлюсь поступать на юридический. Знаешь ли ты, по какой тонкой, роковой грани приходится подчас проходить юристам? Если за каждый мой ход мне предстоит отвечать перед Богом, то зачем мне вообще заниматься этой профессией? Это же идиотизм! Повторяю: мне только семнадцать лет, и Галь была моей самой первой серьезной связью!
– Бывают и бессрочные связи, – парировал Одед Гоэль. – И потом, ты сам сказал, что это был великий грех.
– А я уже и расплатился за него, – надменно отозвался Шахар. – Сполна! Я начал новую жизнь. И давай прекратим, наконец, этот бессмсленный разговор!
Он был разъярен настолько, насколько может быть разьяренным хладнокровный человек, каким он являлся: взгляд его голубых глаз отливал сталью, бицепсы напряглись, кулаки сжались, слова вылетали отточенно и громко, словно пули. Визит Одеда, их беседа становились ему все нестерпимей. Кем возомнил себя этот несчастный, чтобы читать ему мораль? Пророком, что ли? Если да, то ему не помешало бы вспомнить, чем кончали знаменитые библейские пророки, которых они изучали в школе. Да и имел ли Одед, никогда еще даже не спавший с девушкой, представление о том, что говорил? В другой ситуации Шахару было бы впору снисходительно отнестись к речам своего странного товарища, но сейчас они в нем вызывали одно лишь восстание.
– Ты сам настолько побоялся согрешить, – пренебрежительно бросил он, – что даже пальцем не дотронулся до Галь. Право, лучше бы ты с нею переспал и успокоился!
У Одеда потемнело в глазах. Вся нелепость его поступка предстала ему во всем блеске в одной последней фразе Шахара. О каком его возвращении к Галь можно было рассуждать, когда ему было, в принципе, все равно, кому она отдастся? Он сам, этой фразой, ее отдавал, как когда-то очень дорогую, но изношенную одежду. Одеду сразу стало ясно, насколько Шахар на самом деле дорожил своей, пусть даже бывшей, подругой, любившей его до потери сознания. Неужели он был таким все эти годы? Или же это недавние события отточили его и без того непростой характер, превратив его жесткость в жестокость, рассудительность – в голый прагматизм, постоянство в чувствах к Галь в бесчувственность? Да, такого парня могла выдержать только такая же девушка, как и он сам! Какою, видимо, и являлась Лиат. Иначе, Шахар ни за что не признал бы ее своей новой официальной девушкой.
Он дрожащей рукой отодвинул недопитый чай и встал с кресла. Его блуждающий взгляд встретился со взглядом Шахара. Никогда он еще не находился настолько близко к своему недавнему другу, члену их бывшей шестерки, и в то же время – настолько далеко от него.
– Вижу, я действительно ошибался, – проговорил он как в тумане, словно обращаясь к себе. – Боюсь, мне не стоило сюда приходить.
– Одед, – убедительно сказал, смягчившись, Шахар, – ты можешь приходить сюда когда угодно и сколько угодно, беседовать со мной на любые темы, только эту – оставь. Если тебе трудно понять, как я смог отказаться от Галь и связаться с Лиат, прими это как данность. Я, действительно, начал новую жизнь, и не намерен пока сходить с этого пути.
И, словно в подтверждение его слов, раздался телефон. Это была Лиат, с вечеринки. С того конца провода доносились звуки музыки, звон посуды, громкие голоса. Судя по разговору, она интересовалась, чем Шахар был занят, ибо тот, не раздумывая, ответил: «отдыхаю». Они еще немного потрепались, – правда, Шахар был немногословен в своих ответах, – пожелали друг другу спокойной ночи, и Лиат повесила трубку.
Одед терпеливо ждал, пока они договорят, поскольку ему, все-таки, не хотелось уходить не прощаясь из этого дома. Он старался никогда не жечь мостов, в отличие от других, тех, кого он упомянул в стихотворении, сочиненном по пути сюда. Шахар Села уловил его желание.
– Не разочаровывайся во мне, – сказал он ему на прощание. – Просто мы с тобой слишком разные. Тебе сложно встать на мое место. Все эти сакраментальные фразы о Боге не для меня. Не потому, что я не верю в Бога, а потому, что для меня он другой, в других вещах. В этом нет ничего плохого. Конечно, мне было бы гораздо приятней, если бы мы лучше понимали друг друга, но, если в этом ничего нельзя изменить, то нам придется уважать представления друг друга о жизни. Может быть, когда-нибудь мы еще вернемся к этой теме, – добавил он с улыбкой, – но сейчас мне бы хотелось закрыть ее. Не сердись, если что-то не так. И поверь: я, действительно, очень ценю твой поступок!
Они расстались дружеским рукопожатием, но оба поняли, что им вместе больше делать нечего.
