Если бы кто-нибудь в этот момент вошел в распахнутую квартиру и заглянул в эту комнату, то увидел бы распростертое на заваленном разными сломанными предметами полу иссиня-белое тощее тело, покрытое следами побоев и насилия, из-под головы которого вытекала страшная розовая смесь крови и обильной пены. Это была первая красавица школы, прилежная ученица, талантливый оформитель, счастливая влюбленная и хорошая мамина дочка Галь Лахав, ставшая тем, во что ее, меньше, чем за быстротечную зиму, превратила человеческая подлость.
Это место никак не могло быть «Подвалом»! Откуда там вдруг появилась дощатая эстрадка, на пыльное покрытие которой с высокого карниза падал очень плотный пурпурный занавес с ярко-желтой бахромой и кисточками по краям? Почему на этой эстрадке лежали вразброс музыкальные инструменты: барабаны, гитара, скрипка, саксофон, контрабас? Галь не помнила, чтоб это столь знакомое ей заведение когда-либо служило концертным залом!.. А куда подевались стойка, бильярдная, рыжая и прочие официантки? И с каких это пор «Подвал» распологался в совершенно неприметном закутке на автовокзале, и походил скорее на большую кухню, чем на ресторан? Вдоль невзрачных стен тянулись лавки, вроде тех, что в спортивном зале в их школе, а посередине помещения стояли три составленных вместе грубых стола. И все.
Полукухня-полутеатр? И все это – ее "Подвал"?
Девушка ошеломленно осматривала заведение, опасаясь, что не туда попала… Она бы сразу же ушла, если бы не одно обстоятельство. За одним из трех столов, обернувшись лицом к ступенькам, возле которых переминалась с ноги на ногу вошедшая, сидел Шахар. Перед ним на столе стояла белая миска с кое-где облупленной эмалью, на которой лежала остывшая куринная грудинка без приправ и без гарнира.
Почему-то Галь нисколько не удивило его присутствие. Она даже отнеслась к этому глубоко безразлично. Все, что в ней шевельнулось при виде парня, это обычная приветливость, смешанная с холодком. Но зато ее поразило другое: какая-то невыразимая тоска, печаль, подавленность в его глазах.
Она подошла к столу, села на лавку, и со сдержанной улыбкой заговорила с одноклассником. Но Шахар был настолько же подавлен, насколько безмолвен. Только голубые глаза его, которые он ни на миг не спускал со сбитой с толку Галь, светились очень выразительно. Девушка потихоньку начала раздражаться, спрашивать, почему он не издаст и звука, но натыкалась на ту же хмурую безответность.
Поняв, что обращаться к бывшему другу бесполезно, она стала внимательней рассматривать помещение, пытаться заглянуть за занавес, в надежде, что из-за него появится, словно в спектакле, официант с подносом, заберет эту ужасную курицу, и предложит взамен горячее, вкусное блюдо. А, может, там окажется хоть один бильярдный стол, напомнивший бы ей столь о многом? Но нет, ничего. Тяжелый пурпур, словно длинный кровавый след, небрежно сползал с дощатого помоста, и пылинки его весело роились в тонком солнечном луче, заходящем сюда непонятно откуда.
Вдруг что-то скрипнуло, заставив Галь обернуться. В одной из стен оказалась маленькая дверка, в которую, низко склонясь, вошел какой-то субъект. Девушка никогда раньше его не встречала, и впрочем, навряд ли могла встретить в жизни такое чудовище. Это был монстр исполинского роста, с лошадиным кривым лицом, выступающими крупными зубами, глазами навыкате и черными патлами на лбу. Скорее исчадие ада, чем земное создание. С той минуты, как он вошел, Галь напрочь забыла о «Подвале» и сосредоточилась только на нем. Она была не в силах подняться с лавки и убежать от смеси страха и любопытства. А между тем, исчадие ада, с тупым и нахальным видом, подошло прямо к ней и начало к ней приставать, – приставать грубо, жестко, зло.
Галь, в панике, стремглав обернулась Шахару и крикнула:
– Помоги мне!
Но Шахар Села даже бровью не повел, хотя все так же грустно смотрел на нее.
Отгоняя нападающего, как назойливую муху, девушка попыталась оценить свои возможности. Конечно, одолеть такого гиганта было не под силу ни одному Шахару, ни им обоим. Вывернуться и удрать казалось нереальным: паучьи ручищи этого типа были слишком длинны и настигли бы ее в любом уголке заведения. Оглушить его чем-то тяжелым значило выиграть не больше нескольких секунд. Хотя, возможно, благодаря этому Галь удалось бы убежать. Но от ближайшего тяжелого предмета – одного из музыкальных инструментов – ее отделяли широченные столы. Вот если бы Шахар сбегал бы на эстраду за контрабасом или одним из барабанов, было бы проще. Но увы!
Галь умоляюще взглянула на парня, в надежде, что, даже если он неожиданно онемел и оглох, то хотя бы прочтет по ее глазам и откликнется на ее зов. Однако взгляд юноши все так же жалобно говорил: "Прости меня за все!". В данный момент его немые извинения ни в чем не помогали Галь. Более того, они ее просто раздражали.
