Если в тот раз ему пришлось иметь дело с убитым горем, вялым и сдавшимся без боя парнем, то сейчас энергичное гостеприимство Шахара наводило на мысль, что не все с ним было потеряно. Об этом же говорила и его комната, правда, переставшая быть похожей на запруженный рабочий кабинет. В ней даже появился какой-то непривычный порядок, если не считать смятой постели. И все же, в ней явно ощущалась некая опустошенность. Яснее всего на это указывало то место на столе Шахара, где раньше стояла пляжная фотография Галь. Настольная лампа на высокой ножке тоскливо склонялась над этим местом, словно оберегая его от других фотографий.
Этот, вроде, незначительный уголок невольно приковывал к себе взгляд Хена. Ему не стоило большого труда понять, что именно нехватка печально известного снимка девушки и вызывала это ощущение сиротливости.
Сам же Шахар выглядел как обычно, хотя в лице его читалась грусть, а широкоплечая фигура слегка обмякла. Он смотрел на Хена с легким смущением, как будто ища, о чем бы поговорить. И действительно, о чем им теперь было общаться?
Прошло несколько минут, прежде чем Шахар, поборов неловкость, попытался начать беседу:
– Ну, расскажи, как у тебя дела?
– Да что у меня может быть? – беспечно произнес Хен. – Школа заканчивается, отдохну, наконец, от всей этой зубрежки. Честно скажу: не в силах больше! – сделал он жест рукой возле своего горла, показывая, насколько ему надоела учеба. – Лишь бы сдать эти чертовые экзамены и позабыть о них.
– И много ли ты зубришь? – поинтересовался Шахар.
– Как получается, – пожал плечами Хен. – Обычно, только перед самим экзаменом. Встаю до рассвета и зубрю, а сразу после сдачи освобождаю голову.
– Какие же у тебя планы на будущее, если не продолжение учебы? – задал ему Шахар еще один вопрос.
Он был слегка уязвлен тою легкостью, с какой его друг относился к столь животрепещущим для него, особенно в последнее время, вещам, как хорошие оценки.
– Армия, – просто отозвался Хен. – Разве это не очевидно? Кстати, когда ты призываешься?
– Пока в декабре. Может быть, мне отсрочат, поскольку есть у меня кое-какие незаконченные дела до того.
Шахар смолчал о своем желании перездать вступительный экзамен, ибо Хену эти подробности пока были ни к чему.
– Везет же! Ты успеешь отдохнуть после школы. Не то, что я, октябрьский призывник, – вздохнул он, хотя по нему вовсе не было видно сожаления. – Зато я чувствую, что в армии – мое настоящее место, и надеюсь быть хорошим военным.
Так, разговор, хоть и с натяжкой, завязался. Хен, чувствовавший себя прежде немного скованно, расслабился, и, прикончив одну бутылку, взял вторую. Шахар тоже более активно приложился к своей бутылке. Оба старых приятеля, вроде, вновь находили общий язык.
– Значит, ты собираешься и остаться в армии? – уточнил Шахар. – В боевой армии?
– Скорей всего, друг, – подтвердил Хен. – Ты же знаешь меня, разбойника! Не скрою, мне немного страшно, – сознался он, положа руку на сердце, – но что поделаешь: от такого, как я, ни в одной штабной конторе толку не будет.
Шахар рассмеялся в знак полного согласия с товарищем, и сблизил свою бутылку с его.
– Хочешь стать офицером?
– Почему бы и нет? А ты?
– Возможно тоже. Но только не боевым. Штабным конторам, в которых тебе так тесно, нужны хорошие специалисты.
– В этом случае, тебе бы очень подошла военная адвокатура, – предположил Хен.
– Мне подойдет почти любая стратегическая часть, – скромно улыбнулся Шахар.
– Вот и станем делиться опытом, – бойко подхватил Хен, – если ты не против. Только боюсь, что видеться тогда нам придется редко. Меня будет ждать моя красотка, – томно промолвил он, – а также куча новых армейских друзей, которых моей красотке придется принимать.
– По-моему, Шели не из тех, кому помешают твои друзья. Наоборот, она составит им чудную компанию, – издал короткий смех Шахар Села.
Ему нравилось вот так болтать с ним ни о чем и обо всем одновременно. Изголодавшись по нормальному общению с людьми, у которых все было в порядке, он и не заметил, как и они сами, и их дела, вдруг стали ему интересны.
Хен тоже получал удовольствие от их пустяковой беседы. Язык его развязывался все больше и больше, и он, забывшись, сообщил Шахару о своем предложении Шели жить вместе. Он проронил это с полной откровенностью, не имея никакого намеренья задеть этим товарища, и расчитывая на его ответную радость.
Но, мгновенье спустя, ему пришлось раскаяться в своей ошибке. Его беспечное сообщение вскрыло Шахару все его незажившие раны, и он уставился на Хена широко раскрытыми глазами, в которых сквозили изумление, досада и много горечи. Потом он быстро отвел взгляд, и, помолчав некоторое время, недовольно спросил, хорошо ли они оба просчитали все риски такого поступка сейчас, перед армией.
Хену не понравились рассуждения и тон Шахара, и он уязвленно и сухо ответил:
