Вот только кто? Хен его презирал. Их бывшая классная руководительница явно не годилась для этой роли, тем более, что Галь дала ему понять всю абсурдность его обращения к ней. О Ране, Яниве или Эрезе и говорить не приходилось. Как и в тот проклятый декабрьский вечер, Шахар мысленно искал того, кто, хотя бы, выслушает его, но только на этот раз он мог уже не опасаться последствий такого шага. Как иронично!
В конце концов, парень понял, с кем ему хотелось бы поговорить, если это было возможным. Он расплатился за пиво, заскочил в туалет, кое-как привел себя в порядок, вышел на улицу, над которой уже сгущалась тьма, и поискал глазами ближайший телефон-автомат. Он был тут же, возле проезжей части. Поколебавшись с две минуты, Шахар, все-таки, набрал один номер. Ждать ответа с другого конца линии долго не пришлось.
– Алло? Одед? Это я, Шахар, – заговорил он сдавленно и взволнованно. – Не помешал?.. Как твои дела?.. Как прошел экзамен?.. Ну, надо надеяться. Скажи пожалуйста, тебе было бы не трудно уделить мне сейчас немного времени? Да, сейчас… Да, это срочно… Я все объясню тебе при встрече. Когда можно подъехать?.. Хорошо, уже еду. А, кстати, как насчет пива? Я угощаю… Значит, будет. Какое ты предпочитаешь?.. Отлично. Тогда, до скорого… Спасибо!
Ровно через полчаса он позвонил в домофон одноклассника, неся в руках упаковку «Хайнекена» в количестве шести бутылок. Голос Одеда попросил его подождать, пока он спустится к нему.
– Сестренки спят, – объяснил он.
Шахар поставил упаковку с пивом на пол и покорно принялся ждать. Но уже через минуту Одед спустился к нему в простой домашней одежде и сандалиях на босу ногу. Одноклассники пожали друг другу руки, и Одед предложил Шахару пройти в ближайший палисадник, где было несколько деревянных столов со скамьями по обе стороны. Это место было ярко освещено с улицы, и, в то же время, довольно укромным. "Почти как наш сквер", – промелькнуло в мозгу у Шахара.
Парни сели за один из столов друг напротив друга, и застыли в выжидательном молчании. Одед заметил, что Шахар плохо выглядит, и все время держит голову низко, словно он был охвачен еще неизвестным ему стыдом.
Одеда обеспокоил его вид. Он понял, что раз уж Шахар попросил его о личной встрече, и при этом был в таком ужасном состоянии, то речь шла об очень, очень серьезных вещах. Он заботливо поинтересовался, что случилось.
– Не знаю даже, как тебе сказать, – вздохнул тот. – Признаюсь: мне очень стыдно говорить об этом именно с тобой, но больше не с кем. И, если тебе с самого начала наш разговор будет неприятен, скажи мне об этом прямо.
– Я тебя слушаю, – тихо сказал Одед, заранее ощущая в сердце трепет.
Шахар вздрогнул. Ему уже довелось услышать сегодня эту фразу. Только в устах этого юноши она прозвучала совершенно по-другому. Поломавшись еще немного, он приступил:
– Одед, я глубоко несчастен. Я просто схожу с ума. У меня не осталось в жизни никого и ничего. Даже уважения к себе. И, что самое жуткое: я все это заслужил. Наверное, я плохо поступаю, что пеняю тебе на свою судьбу, поскольку мы с тобой никогда не были особенно близки…
– Да ладно тебе, – запротестовал Одед, перебивая его.
– …И поскольку – было дело – я сам говорил с тобой не лучшим образом, когда ты приходил ко мне зимой. Но, надеюсь, ты не держишь на меня за это зла?
– Прекрати, – вновь пресек его Одед, уже решительнее. – Объясни же, наконец, в чем дело?
Шахар потянулся к своему уже третьему по счету пиву, и уткнулся носом в бутылку. Сидевший напротив него член их бывшей шестерки, сам прошедший из-за любви к Галь все круги ада, был единственным человеком, который сейчас связывал его с Галь.
– Дело в том, дружище Одед, что после экзамена я объяснился с Галь. Я хотел примириться с ней и возобновить наши отношения.
– Ну, и?.. – настороженно спросил Одед, слегка отдалившись от него.
– У меня нет ни малейшего шанса. Я одумался слишком поздно. Теперь я недостоин даже ее плевка.
Наступила короткая пауза. Одед застенчиво потупил взгляд. Шахару показалось, что его губы тронула едва заметная ухмылка, которая сразу же исчезла.
Пытаясь побороть в себе неловкость от своего признания, он приложился к «Хайнекену». Его друг даже не дотронулся до разделявшей их упаковки с момента начала их разговора. В самом деле, с чего бы ему принимать что-либо из его рук? И с чего бы ему проявлять к нему сочувствие из-за его истории с Галь? Ведь у него самого романтические дела шли весьма хорошо.
– Это – то, что она тебе сказала? – послышался, наконец, вопрос Одеда.
– Этим можно подвести итог, – хрипло ответил Шахар. Он рывком обернулся к товарищу и прибавил, глядя прямо ему в глаза: – Для меня все кончено, Одед. Я не знаю, как дальше жить. Научи меня, если можешь!
– Ты оказываешь мне большую честь, прося научить тебя жить, – улыбнулся своей скромной улыбкой тот. – Банальное "жизнь продолжается", наверно, не утешит тебя. Ну, что ж… ведь так-то оно и есть, – она, действительно, продолжается!
– Разве же это жизнь? – возразил Шахар. – Это – не жизнь, а сплошные угрызения совести за мое поведение с ней, и не только!
