– Ты сам раньше вспомнил о том нашем разговоре в отношении Галь, – заговорил Одед Гоэль, наклоняясь к нему через стол. – А помнишь, что ты мне ответил на то, что Бог с тебя, когда-нибудь, за нее спросит? Я хорошо запомнил твой ответ! Ты сказал, что тебе всего лишь семнадцать лет. Что Бог для тебя – в других вещах. Что нам с тобой не понять друг друга, поскольку я слишком наивен для такого, как ты. И еще многое другое, чего и вспоминать не хочется. Вот и скажи теперь сам, существует ли Бог на свете, и справедлив ли он?
– Ты был прав, – понуро согласился с ним Шахар, произнеся эти слова почти шепотом.
Одед пристально смотрел на него какое-то время, словно пытаясь разглядеть в этом сломленном юноше того всегда уверенного в себе «супермена», давшего ему когда-то громкую отповедь, и не увидел в нем ничего от его прежнего облика. Более того: ему показалось, что именно сейчас перед ним сидел настоящий Шахар – не тот, кто обложил себя непробиваемым панцирем из сплошных успехов, честолюбия и обладания самой красивой девушкой во всей школе. Он увидел то, что его нежное сердце всегда чуяло в его «железном» друге-сопернике: его изнанку. Но, видя как Шахар мучается, он не злорадствовал. К его удивлению, его вовсе не задевал, хоть и смущал, разговор о той, кого ему тоже довелось глубоко любить.
– Я не собираюсь тебя укорять, – сказал он после долгого молчания. – Полагаю, ты выучил свой урок сам. Что же мне тебе сказать?.. Знаешь, я ведь тоже думал, что моя жизнь кончена, когда Галь меня отвергла, – продолжил он, глядя на него взглядом человека, который сам много выстрадал. – Ты сам видел, каким я был слабым и несчастным, как бился в истерике, болел, изливал свое сердце каждому, кто оказывался рядом. Чаще всего Хену. Я даже какое-то время читал псалтирь, ища в нем ответы на вопросы. Открою тебе сокровенную тайну: когда Галь была на лечении, я тоже консультировался у психолога. Денег было не жалко, хоть их ушло много. Очень много. И, должен, признаться, мне это помогло. Может быть, я прошел свой трудный период не геройски, но все осталось позади. Тут уж не будешь героем, – при этом утверждении из груди его послышался вздох. – Это просто надо пережить и идти дальше.
Шахар, наполовину опьяневший, изумленно глядел на него.
– Ты полагаешь, что можно быть слабым, больным, истеричным, излишне откровенным, даже набожным, и считать, что благодаря этому легче преодолеешь свою боль? – спросил он с таким выражением, будто сама мысль о том, что проявление слабости в данной ситуации не являлось позором, причиняла ему боль.
– Боль остается, – ответил Одед, – только в меньших количествах.
– Извини за нескромный вопрос: а ты ее все еще испытываешь?
– Не знаю. Навряд ли, – сознался Одед, призадумавшись. – Много времени прошло с тех пор, многое изменилось. Я сам тоже изменился. Не могу еще сказать, в какую сторону, но только я уже не прежний.
– Вижу, – заметил Шахар. – Но тебе было проще. На тебя никогда не смотрели, как на меня. Тебе не пришлось стыдиться за проявления слабости. Ты не «супермен», не отличник, не тот, кому все завидовали и втайне ненавидели за былую успешность. Ты – не я. Тебя всем было легче принять таким, какой ты есть, и поддержать. У тебя не было врагов.
Одед Гоэль не возражал, потому, что в этом Шахар оказался абсолютно прав. А тот продолжал, жалобно и надрывно:
– Ты помнишь, какой был ужасный скандал, когда я попытался заикнуться в классе о том, что мне тоже плохо? Меня едва не линчевали. Меня и Лиат.
– Конечно, помню! Это Наор устроил то безобразие.
– Да, он. Кто мог знать тогда настоящую личину этого негодяя?
Одед, в котором сразу пробудились раздирающие душу воспоминания об изнасиловании Галь и его дачи показаний на месте преступления, счел нужным не развивать эту тему.
– А что с Лиат? – поинтересовался он, ловя себя на том, что больше не испытывал неприязни к этой девушке, попытавшейся однажды соблазнить его.
– С нею у меня тоже все кончено, – чистосердечно ответил Шахар, не вдаваясь в подробности ее попытки самоубийства у него на глазах, – и хорошо, что так.
"Да, хорошо, что так", – повторил про себя парень. Насколько он видел, все у всех складывалось очень, ну, просто на удивление хорошо: у Галь, у Одеда, у Шели и Хена, и у него в том числе, коль скоро он избавился от обузы в лице Лиат. Жаль, что это «хорошее» не помогло ему вернуть его красавицу. Он потянул еще немного пива и добавил:
– Наконец-то, завтра выпускной! Потом я смогу в полной мере горевать! Пусть все забудут обо мне! Пусть рядом не будет никого, кто злорадно тыкнул бы в меня пальцем, видя всю силу моего горя! Выдержать бы еще завтра, и оставить все позади, словно дурной сон!
– Но Шахар, это был не сон, – опроверг его слова одноклассник. – Все, что произошло с нами, было очень трагичной, но явью. Поверь, мне в этом году тоже не раз хотелось проснуться в одно прекрасное утро и понять, что все плохое мне только приснилось.
– Что за год, что за год нам всем выпал! – громко сетовал Шахар. – Почему именно этот? И почему именно с нами шестью?
Одед развел руками:
