Я вернулся в цех и внимательно осмотрел заветное место изнутри.
У стены стоял старый, неимоверных размеров электрический шкаф. Ни я, ни кто-то другой на него внимания никогда не обращал, а зря! Делать ему было нечего в этом месте. И понял я это только потому, что занимался этим расследованием. Шкаф огромный, тяжелый. Рядом тележка на узкоколейных рельсах. Недалеко ручное подъемное устройство.
У меня возник соблазн поднять этот шкаф и посмотреть, что за ним. Но, зная Димину осторожность и подозрительность, зная, что он бывший мент, я вовремя одумался. Он мог запросто сделать какие-нибудь «контрольки» или просто хорошо запомнить положение этого шкафа.
Ай да, Дима! Ай да, сукин сын!
Я поспешил в Мониторку.
Все сходилось. Дима в сговоре с тепловозниками. Больше ничего я знать и не хотел. Я хотел покоя! Вся эта история порядочно выбила меня из колеи. Хорошо, что начался будний день и Михалыч должен быть. Хотя, что это я, позвоню ему с утра прямо домой. Обрадую. Надо с ним как-то обговорить, как правильно преподнести информацию Исаеву, как мне вести себя при возможных встречах с Димой-Фантомасом.
* * *
Зная от Лешки, что Постнов просыпается довольно рано, я позвонил ему за два часа до его прихода. Нужно было слышать его, сильно изменившийся голос – волнение не скрывали телефонные искажения.
Почти сразу мне позвонил Михаил, который заговорил недоуменным голосом пытаясь узнать, почему Исаев сам позвонил и попросил его прийти только к обеду.
Я удивился такому лавинообразному развитию событий, но совершенно очевидно, что в нашу с Постновым тайну был посвящен третий человек – сам Исаев и четвертый – Лешка!
– Скачи, враже, як пан каже! – изобразил я незнание. Михаилу этого оказалось вполне достаточно.
Лешка привез Постнова и Исаева за час до прихода всех сотрудников второго этажа, и вся троица собралась у меня в мониторке.
Михалыч подготовил Исаева. Я подготовил себя.
Моя мониторка на время превратилась в штаб. Я рассказал все, немного усилив реальность своими догадками и додумками, выдав их за ту же реальность. Предложил следующее: не ходить сейчас в таком странном собрании в цех. Дима хитер, зачем ему обозначаться раньше времени.
Исаев с Лешкой уехали, Михалыч остался. Мы еще немного «потерли» эту тему.
– Что-то мне подсказывает, – обмахивался своей шляпой Михалыч, – что тебя не стоит светить.
– Еще бы! – понимающе согласился я. – У меня защиты никакой, а менты мстительны. Я считаю, что вы с начальником вообще зря приперлись в такую рань.
– Нетерпение, – резонно заметил Михалыч. – Лешка, когда за ним приехал… в общем, он весь бледный сделался. Лешка испугался, говорит, что его никогда таким не видел.
Позвонил Исаев, попросил к трубке Михалыча. Какое-то время они говорили о чем-то мне непонятном, хотя наверняка, по теме Димы и, наверняка касались меня. Михалыч передал трубку мне.
– Жень, доброе утро! – взволнованно и усиленно картавя, проговорила трубка Исаевским голосом.
– Недоброе, Александр Николаевич, – показал я, что полноправно участвую в заговоре против самого Фантомаса.
– Ну, да, ну да… – задумчивым голосом, медленно проговаривал он. – Дело серьезное. Я про Диму много нехорошего знаю. Хочешь, я тебя в отпуск отправлю? А далее, видно будет…
– В отпуск? – наигранно переспросил я. – Вы имеете в виду на Канары? – не вовремя пошутил я.
Я представил огромное открытое пространство, заполненное золотым песком, солнцем и счастьем, голубую лагуну, две пальмы, гамак, натянутый между ними, два шезлонга, пляжный столик между ними. Я представил себя в гамаке. В одном шезлонге покачивается Тонечка Воробьева. На столе стоит пузатая бутылка черного стекла с надписью «CAMUS» (хотя по сюжету должна была бы стоять бутылка шампанского). На большой тарелке фрукты экзотические и не очень. Рядом с бутылкой завсегдатай моих последних видений философ Ницше топорщит огромные усы с книжного переплета. Тонечка, загорелая до шоколадной густоты, в символическом купальнике, в огромной соломенной шляпе, влюблено смотрит на меня. Я сам (вид со стороны), в коротких шортах, сандалиях на босу ногу внимательно вглядываюсь в горизонт. В руках у нас по бокалу. Бокалы наполовину заполнены благородной коричневой жидкостью.
Я поворачиваюсь к моей Тонечке Воробьевой, любуюсь ее идеальной фигуркой и, уже знакомым (мне самому), низким завораживающим голосом произношу:
– Ты, радость моя, обворожительна! Хочу тебя прямо в море! Прямо сейчас!
– Ты что, – внезапно пугается очаровательными глазами Тонечка Воробьева, – вдруг кто придет! Вон там, за пальмой, кто-то прячется!
Я выбираюсь из гамака, подсаживаюсь к Тонечке на второй шезлонг (который мгновенно сам по себе делается вдвое шире).
– Ты с ума сошла, – по родительски успокаиваю я мою подругу, – никого здесь нет!
Но тут из-за пальмы выскакивает официант Дима «бледная поганка», с подносом и шампанским в двух бокалах для нас с Тонечкой. Официант Дима угодливо склоняется и ставит бокалы на стол, загадочно улыбается, и, пятясь задом, вновь прячется за пальму.
