— Пожалуйста, спроси, что может быть, — Ростопчин повторил раздраженно, а потому особо учтиво; ясно было, что говорил он это Грешеву.
— Хорошо, а если все-таки я заявлю завтра в «Сотби», что они торгуют краденым? — спросил Степанов.
— «Сотби» — могучая фирма, — ответил Кинжал, — Они работают наверняка. Здесь что-то не так... В лучшем случае — картину снимут с торгов и назначат экспертизу, в худшем — вас привлекут к суду за злонамеренную клевету; штраф может быть ошеломительным.
— Сейчас я передам князю, минуту.
— Экономь время, — сказал Ростопчин, — дан трубку, я его поблагодарю; я тебе весьма признателен, Кинжал, целуй своих, жду в гости, до свидания, ты был очень любезен.
Положив трубку, спросил:
— Ну? Что он говорит?
— Либо экспертиза, либо суд с последующим штрафом, — объяснил Степанов.
— Не верю, — возмутился Ростопчин. — Ты никого не оскорбляешь, ты просишь провести расследование...
— Милостивые государи, — проскрипел Грешев, — вам ничего не говорит фамилия Деринг?
— Из филиала «Дреэднер банка» в Швейцарии? — спросил Ростопчин. — Хайнц Деринг?
Грешев поднялся со своего стула, подошел к стеллажу, достав одну из бесчисленных папок, вздохнул.
— Я боюсь смерти только потому, что жалею свои архивы, Кому они достанутся? Внуки пустят их с молотка, они не говорят по-русски, а уплатят им хорошо... Если бы все ушло в один институт хотя бы... Нет, не Хайнц. Его зовут Александр, он врач из Освенцима...
— При чем здесь Освенцим? — удивился Ростопчин. — Скоро полночь, у нас нет времени, надо найти какого-нибудь британского юриста, заинтересовать прессу, надо что-то придумать, завтра будет поздно...
— Наберитесь терпения, князь, — сказал Грешев. — Я займу у вас десять минут — даже с чтением выдержек из судебного процесса...
— Давай послушаем, Женя, — Попросил Степанов, — десять минут ничего не решают...
— Итак, — начал Грешев, — в середине шестидесятых годов некий американский писатель выпустил книгу о врачах-изуверах, которые работали в Освенциме. Среди прочих было названо имя доктора Деринга, который провел около двадцати тысяч операций на несчастных без наркоза, в экспериментальных целях; часть людей была подвергнута кастрации, женщин — опять-таки в экспериментальных целях — обрекали на бесплодие. Доктор Деринг — он поселился в Лондоне после войны — обратился в суд, требуя привлечь к ответственности автора и его издателей за клевету...
— При чем здесь это? — поморщился Ростопчин, листая телефонную книжку.
— Англия — страна, исповедующая в суде закон аналогов, уголовное законодательство регулируется, в основном, судебными прецедентами, — заметил Степанов. — Я бы очень хотел послушать про Деринга, господин Грешев...
— Меня зовут Иван Ефимович, — бросил старик. — Вам надо знать это дело, чтобы не попасть в липкую неприятность, завтра...
— Пожалуйста, расскажите, Иван Ефимович, — повторил Степанов, — мне это очень важно.
— Я не стану останавливаться на всех перипетиях дела, но предварительно хочу спросить: кто станет заявлять в «Сотби» о том, что продают похищенную нацистами русскую картину, являющуюся собственностью украинского музея?
— Я, — ответил Степанов.
— Если и рисковать, то лучше рисковать князю, — заметил Грешев.
Ростопчин хрустнул пальцами, потер солнечное сплетение, поинтересовался:
— Почему? Я не отказываюсь, я ничего не боюсь, но я хочу знать, отчего это лучше сделать мне.
— Оттого, что вы не красный, — ответил Грешев и, достав лист из папки, пояснил: — Я прочитаю вам, как здесь, в Лондоне, где был один-единственный процесс над нацистскими изуверами, допрашивали свидетельницу, доктора Лорску, приехавшую из Польши. Я не стану читать про то, как допрашивали других свидетелей, из Польши, Израиля, Греции, Англии, только доктора Лорску. Это займет десять минут, а может, и того меньше. Вы все поймете, милостивые государи... Итак, высокий суд вызвал доктора Лорску из Польши; предыдущие свидетели — оставшиеся в живых женщины, обреченные нацистами на бесплодие, подвергавшиеся зверской операции без анестезии или же экспериментальному болезненному уколу в спинной мозг — говорили о ней, как о матери, делавшей все, чтобы хоть как-то облегчить их страдания. Часть злодеяний приписывали полковнику СС Шуману, он резал их, как... лягушек; часть генералу Глаубергу... Заключенных врачей, работающих в «блоке десять», периодически расстреливали, чтобы не ушла информация о самом страшном изуверстве двадцатого века — экспериментах на здоровых людях. Сначала, как и полагается, доктора Лорску спросили, где она родилась, когда, каково ее семейное положение, затем задали вопрос о вероисповедании, она ответила, что вступила а партию коммунистов, работая сестрой милосердия в Интернациональных бригадах в Испании, затем была в маки.
— Погодите, погодите, — Ростопчин как-то странно подался вперед, — сколько ей лет?
— В шестьдесят четвертом было сорок девять.
— В ваших материалах есть ее описание?
