— Как врач. Как добрый доктор, который говорит с тяжелобольным человеком,
— Что же он, псих, что ли?!
Ростопчин вздохнул.
— В какой-то мере да... Как и ты, кстати. И как я... Это происходит незаметно, исподволь, но, если ты засыпаешь с мыслью о чем-то одном, крайне важном для себя, и с этой же мыслью просыпаешься, все твое естество постепенно подчиняется одному, единственному. У меня есть бизнес, сын, наконец, у тебя журналистика, дочки, кино, а он один. Совершенно один... Да, да, я вполне серьезно... Если бы ты распластался перед ним, говорил, как с женою, страдающей истерией, можно было бы договориться. А — ты...
— Ладно, допустим, с Золле ты прав. Дальше?
— Дальше... Я пока не рассказывал тебе... Вдруг узнаю совершенно неожиданно накануне вылета: мой сын, оказывается, в безвыходном положении — кто-то хочет доказать, что он купил землю, часть которой принадлежала фирме, строящей дороги. Юристы из Буэнос-Айреса говорят мне, что дело странное, но процесс, если его начинать, может вылиться в чудовищную сумму, противники моего сына — могучие люди, перепилят... Включилась стерва... Нервотрепка... Истерики... Это уже удар против меня. Я должен был выложить деньги, чтобы спасти сына. Да, да, те деньги, которые были приготовлены на Врубеля. Пятнадцать тысяч я сохранил, но не убежден, что нам хватит... То есть наверняка не хватит... Драка на аукционе будет невероятная, у «Сотби» умеют нагнетать страсти. Это два. Теперь Розен. Если он сам к тебе пришел, если имеет бизнес с Россией, заангажировал себя предложением помочь нам, завязал под это связи — а он, я убежден, с твоей помощью это сделал — и даже не позвонить мне... Он ведь не дурак? Нет? Тогда почему не позвонил? Не знаю. И ты не знаешь. Но это три, Митя, это три. И последнее. Два молодых человека, которые сидели рядом с нами в «Кларидже», а потом бросились в машину и поехали следом. Это четыре. Можешь возразить?..
— Могу. По пунктам...
— Не надо, милостивый государь, — услыхали они за спиной скрипучий старческий голос; фраза была произнесена по-русски, без акцента; обернулись резко, будто кто-то толкнул их; за соседним столиком сидел старик с водянистыми, чуть навыкате глазами; тонкая пергаментная шея торчала из широкого воротника старомодной рубашки, «бабочка» болталась где-то на груди — черная в белый горошек. — Вы не опровергнете доводов вашего знакомца. Это говорю вам я, Иван Грешев. С вашего позволения, я занимаюсь не одним только Врубелем, но и им тоже, вот уже семьдесят лет... Я живу по соседству, милости прошу ко мне, там побеседуем.
В Нью-Йорк Розен вылетел той же ночью, что прилетел в Цюрих, благо шел самолет из Индии; домой приехал совершенно разбитый, сразу же сел к телефону, связался с Эндрю — адвокатом, который работал с ним последние пятнадцать лет; тот рассердился:
— Посмотри на часы! Это у вас в Москве день, а у нас еще не началось утро!
— Мне надо срочно тебя увидеть, Эндрю, — сказал Розен, — Срочно, понимаешь?
— Завтраком накормишь?
— Да.
...Уже за столом у Розена, выслушав Жаклин (она объясняла лучше мужа, как-никак английский был ее родным языком), Эндрю пожал плечами.
— Какого черта ты вообще полез в это дело, Джозеф?
— Не учи меня делать бизнес с русскими, — отрезал Розен. — Скажи, как сейчас поступить. Чтоб и волки были сыты, и овцы целы.
— Это сложное дело. И оно мне очень не нравится.
— Можно подумать, что нам оно нравится, — заметила Жаклин.
— Надо бы немедленно, — задумчиво протянул Эндрю, — посоветоваться с кем-то из польской общины.
— Это безумие, — сказал Розен. — Ты прекрасно понимаешь, что они посоветуют.
— Ну, так отправь деньги этому красному князю телеграфом.
— Если они записали мой с ним разговор из Москвы, то и телеграфный перевод будет зафиксирован.
— У тебя есть какое-то предложение, я вижу это, — объяснил Эндрю, — Так прямо и говори, что у тебя на уме. А я отвечу тебе, стоит или нет. С точки зрения закона. Вот и все.
— Ты, лично ты можешь вылететь в Цюрих или в Лондон и передать этому князю деньги?
— У меня послезавтра начинается очень важный процесс.
— Во сколько обойдется перенос дела?
— Это невозможно. «Электрисити» уплатили мне большие деньги, речь идет об аренде земли, так что неустойка тебя разорит.
— Бели ты вылетишь сегодня, завтра вечером сумеешь вернуться.
Жаклин зябко поежилась.
— Если они следили за тобой, почему бы им не организовать такую же слежку за Эндрю?
— Не повторяй глупостей о тотальном шпионаже в стране, — снова отрезал Розен. — Работает группа, которая имеет свой интерес в культурном бизнесе, это понятно. Видимо, они вколотили в дело крупные средства. Вот и все. А я поддался тебе, когда ты перезвонила в Цюрих, мне передалась твоя нервозность.
— Все-таки я чувствую острее тебя, Джозеф. Я женщина.
— Битый мужчина вроде меня, — оборвал ее Розен, — чувствует опасность лучше. Ты не очень-то себе представляешь, что меня ждет в Москве, когда я туда вернусь. Они не любят болтунов. Понимаешь? Они их попросту не терпят.
— Я могу отправить мою секретаршу, — предложил Эндрю. — Она позвонит князю.
Розен запротестовал:
