— Диктуйте, — проскрипел Грешев; перо (именно так, работал гусиными перьями) в руке, стопка маленьких листочков бумаги рядом, все просчитано, опаздывающий — в чем бы то ни было — обречен на гибель самим ритмом здешней жизни.
— Шестьсот тридцать семь, восемьдесят два, тридцать... Кто? Мадам фрелль? Она жива?! Да неужели?! Командор почетного легиона?! Но она моя помощница, почему я только офицер легиона? Какая несправедливость! Пожалуюсь Миттерану! Хотя ему не до меня, обнимаю, мой друг, поздравляю еще раз.
Ростопчин положил трубку, пожевал губами, потом спросил:
— Господин Грешев, поймите меня правильно... Где вы были в период с тридцать третьего по сорок пятый годы?
Грешев усмехнулся.
— Вопрос правомочен. Я уехал из Германии в тридцать третьем. От Гитлера. Во Франции жил до сорокового. Потом в Лондоне. В меру своих сил помогал борьбе против нацистов. Вы сейчас намерены говорить о том, кто именно похитил Врубеля? Опасаетесь, не был ли я связан с наци? Нет, не был, я их ненавижу...
Ростопчин обернулся к Степанову,
— Ты не говоришь по-французски?
— Нет.
— Я не помню, знает, ли Франсуа английский... Ладно, в конце концов, будешь говорить мне, я переведу.
Он набрал номер, попросил к аппарату мадам Фрелль, долго поздравлял ее, обещал прилететь в Париж на week-end в конце следующего месяца, потом попросил Франсуа; сразу же перешел к делу:
— Слушай, ты говоришь по-английски? Слава богу, я передам трубку моему другу, он изложит суть дела, а ты дашь ему бесплатный совет. Если же ты стал скрягой и не работаешь без гонорара, я прилечу в Париж, отвезу в «Крейзи хорс», и мы будем квиты, — он протянул трубку Степанову. — На, Митя, этот Франсуа — гений юриспруденции, только не говори сумбурно, старайся быть последовательным, ясно?
— Добрый вечер, — сказал Степанов, — я хочу вам объяснить суть дела. Из одного нашего музея была похищена картина известного художника...
— Вы не представились, — сказал Франсуа.
— Меня зовут Степанов, я русский литератор.
— Давно живете на Западе?
— Я живу в Москве.
— Можно попросить князя?
Степанов протянул трубку Ростопчину, шепнув:
— По-моему, он боится говорить со мной.
Ростопчин поморщился, досадливо махнул рукой — не пори чепухи.
— Франсуа, это мой друг... Что? Нет. Да, уверен. Значит, у меня есть основания... Нет, я не пойму тебя... Что? — он долго слушал то, что ему говорил Франсуа, потом перебил его; голос стал сухим, каким-то даже простуженным. — До свидания, Франсуа, я раздумал приезжать к тебе...
Положив трубку, он сказал, ни на кого не глядя:
— Он выставил свою кандидатуру... Ему неудобно...
Грешев заметил:
— Будь проклят тот час, когда умер де Голль...
Ростопчин посидел в задумчивости у телефона, потом снова начал листать свою книжку; позвонил в Люксембург.
— Мадлен? Здравствуй, это я. Спасибо. А ты? Чудесно. Где Александр? Слава богу! Передай ему трубку, у меня срочное дело... Здравствуй, Кинжал, это Эйнштейн. Ничего. А ты? Да неужели? Молодец. Слушай, я передам трубку русс... советскому писателю Степанову. Он только что из Москвы, на пару дней... Это мой друг... Ему... Нам нужна консультация. Ты можешь его выслушать? Спасибо, я был уверен, Ты говоришь по-английски? Ничего страшного, он тоже не миссис Тэтчер...
Ростопчин облегченно вздохнул, пояснив Степанову:
— Это адвокат ведущих банков; дьявол; знает все.
— Добрый вечер, мистер Кинжал, — Степанов отчего-то улыбнулся трубке. — Я буду излагать дело по пунктам. Можно? Спасибо. Итак, в сорок втором году нацисты вывезли из одного города на Украине три тысячи девятьсот сорок три картины европейских и русских мастеров. Картины исчезли. Да. Ни одну не нашли. Да. Но завтра на аукционе к продаже выставлено полотно нашего художника Врубеля, кото... Что? Я проспеленгую: «В», как «Вена», «Р», как «Рейкьявик», «У», как «Умберто», «Б», как «Брюссель», «Е», как «Европа», «Л», как «Лондон», — быстро говорил Степанов. — Да, русский. Полотно было вывезено из музея двенадцатого июля сорок третьего года, об этом есть соответствующий документ... Да, советский... На обратной стороне холста, возможно, сохранились цифры «12-764». Это клеймо эйнзацштаба рейхсляйтера Розенберга... Да, именно тот... Нет, он был министром оккупированных восточных территорий в то время... Да, увы, это все, что у нас есть... Мы намерены заявить в «Сотби», что картина похищена, и потребовать ее возвращения... Нет. Больше ничего... Сегодня должны были прийти документы о людях, которые паковали картину, увозили ее в рейх, передавали на хранение в соляную штольню, с описанием и распиской, но, к сожалению, этих бумаг мы не получили... От немца... Его зовут господин Золле. Нет, с Запада... Почему? — Степанов закрыл мембрану ладонью, шепнул: — Он говорит, что наши документы совершенно недостаточны...
— Спроси его, что будет, если мы все же заявим о факте хищения, — сказал Ростопчин.
— Не спрашивайте, — Грешев покачал головой. — Лучше я вам поясню, что может стать, если вы выступите с таким заявлением...
