В первый раз в жизни почтительно назвала брата агаем, да еще добавила слез в голос.
Побрил, никуда не делся! Голове было холодно, а внутри пузырился смех.
Закиру и Зайнаб с младенчества твердили, как они похожи, а сейчас их и вовсе было не отличить. Галчата! Горошины из одного стручка! Глядели друг как на друга, как в озеро.
Зайнаб натянула старые штаны брата и зашагала с ним в медресе. Было и страшно, и смешно, но она старалась ступать уверенно. Мальчишка и мальчишка! В медресе села позади Закира. Другие шакирды сперва не обратили на нее внимания, кто-то вообще не догадался, что это Зайнаб, а те, кто понял, тихонько переглядывались. Дело было невиданное, не знаешь, смеяться или негодовать.
Мулла Агзам вошел в медресе, поприветствовал младших шакирдов и попросил Касима начать читать. Тот как ни в чем не бывало взялся за протянутую книгу и бойко начал предложение. В это время взгляд муллы остановился на Зайнаб. Она опустила глаза, спряталась за спину брата, но отец смотрел на нее и шел прямо к ней.
− Так, что это у нас за новый шакирд? − спросил мулла. − Закир, ты не знаешь?
Брат молчал.
− А ты, Касим?
Касим молчал.
− А ты, Ахмет?
Ахмет молчал.
− А ты, Мурат?
Мурат не удержался и хихикнул.
− А что нам говорит священная книга об обучении женщин? − продолжал мулла.
− Пророк любил свою внучку Умайму не меньше, чем своих внуков Хасана и Хусайна, − вспомнил не совсем кстати Ахмет.
− Стремление к знаниям является долгом каждого мусульманина! − нашелся Закир.
− «А кто совершает праведные дела, будучи верующим, будь то мужчина или женщина, то он войдет в рай», − закивал мулла. − Но есть еще в Коране сура «Свет»: «Скажи верующим женщинам, чтобы опускали свои взоры и хранили свою скромность. И чтобы не выставляли напоказ свою красоту…». Поэтому девочке лучше учиться отдельно или с другими девочками… тем более, когда они так подчеркивают свою красоту, как Зайнаб сегодня.
Мулла с трудом сдерживал смех, а многие из мальчишек не смогли.
− Проводи сестру домой, Закир! − велел отец. − Да гляди, по дороге не обрежь ей еще и уши.
Шли потом домой и хохотали.
Зайнаб распевала «Серебряный перстенек» на весь аул:
Эти мгновенья смелости, братства, общего веселья стоили всего!
Крапивы, которой ее отходила мама.
Запрета выходить со двора, пока не отрастут волосы.
Шепотков соседок, что, мол, совсем дурная дочь у хазрата.
…Та девятилетняя Зайнаб и подсказала решение Зайнаб пятнадцатилетней. Она была высокая и тощая − вполне сойдет за мальчишку. Грудь плотно обмотает, а бедра и прятать не надо. Прежняя одежда брата у нее тоже найдется. Лишь бы добраться до большого села, а лучше до Уфы! Сказаться сыном муллы Агзама и поступить на ученье!
Решение пришло в лето, когда Закир учил детей в казахских степях и не приезжал в аул. Зайнаб томилась без новостей, книг, разговоров. Зайнаб видела: на медресе можно заработать.
Бежать было страшно: пугали дорога, разговор с учителями, дальнейшее житье, одна комната с парнями и их мужские разговоры, а пуще − обман отца и мамы. Этот была та чаща из сказок, та глубокая речка, та высокая гора, которые не обойти, не перешагнуть.
Подмога же была одна — кровь бабушки Зухры, которой когда-то хватило смелости уйти из дома.
Только за родителями и Закиром захлопнулись ворота, побежала в баню. Там стоял сундук покойной бабушки со сношенной одеждой. Зайнаб подняла его крышку и достала из-под темных чекменей и елянов давно собранный узел.
Разложила на ляука свои сокровища. Монеты, которые ей дарили для нагрудника, а она не пришивала. Книжку «Лейли и Меджнун» − ее собственную. Немного бумаги, два пера и чернила. Мешочки с сухим курутом, лещиной, душицей и зверобоем. Пастилу из земляники. Свернутую одежду Закира, из которой он давно вырос.
Развернула рубаху − словно призрак-уряк в этой темной бане. Выглянула на улицу с неспокойным сердцем: солнце еще не село, с родителями и братом не случится беды. А с ним, с Касимом?
Вспомнила, как гневалась Салима-енге на Сашку, как не хотела выпускать его из летней кухни старшины. Думала поди, что это из-за него внук сейчас бог ведает где, ищет подмогу для аула. А ведь на деле он вызвался из-за Зайнаб! После схода Касим, не таясь, подъехал к их дому и все ей рассказал. Вот там, за плетнем, стоял его соловый.
Касим был непривычно серьезный, без извечных своих шуток и поддразниваний. Пообещал к ночи вернуться, смотрел долго и пристально, протянул на прощание руку. В тот кровавый день было не до приличий, но Зайнаб не хватило ума или сердца обнять его. Вот сейчас и грызи себя! Вот сейчас и думай, где он!