— Писёл, — повторила Дитунка, добралась до самого угла кроватки и, опершись, умоляюще протянула к нему ручки. — Папа, — вздыхала она.
— Разве об этом нужно просить, — завертел головой Камил, подошел к кроватке и поднял Дитунку на руки.
Она была легонькая, тепленькая, прогретая сном, гибкая и мягонькая, будто птенчик. Благоухала вечерним мытьем и детской чистотой. Любовь моя. Самая большая. Жизнь моя. Поэма. Моя симфония…
— Папа, — заворковала она, довольная, свернулась клубочком и прижалась лицом к его груди. — Папа, — снова выдохнула девочка. Будто он — драгоценность.
Дита заснула у него на руках. Тихонько посапывала, словно рассказывая о чем-то, отыскивая головенкой самое удобное местечко на груди. Он глядел на ее маленькое тельце и еле переводил дух. Меня долго не было. Я страшно долго отсутствовал… Я почти забыл, и ты никогда не узнаешь, как это невыносимо больно.
Прижавшись губами к шелковистым мягким волосикам, он осторожно положил уснувшую Дитунку в постель. Едва коснувшись головой подушки, она снова завертелась и открыла глаза.
— Папа! — испуганно позвала она.
— Ты должна бай-бай, Дитунка, — тихо произнес он, заботливо прикрывая ее.
— Бай-бай, — повторила она серьезно, послушно легла на подушку, но вдруг опять взглянула на него, словно желая убедиться, что она не одна.
— Папа, — прошептала она успокоенно.
— Папа с тобой. Баиньки.
Дитунка пытливо посмотрела на него, живо вылезла из-под одеяльца и неподвижно села напротив него.
— Вот. — Она ткнула пальчиком в деревянные планки кроватки. Ей не хотелось спать. Она боялась уснуть.
— Спать, спать… — проговорил Камил и не выдержал.
Опуститься на все четыре лапы перед твоей зарешеченной кельей. Это твой папа, Дитунка, твой папа, слабак, эгоист, трус… Неужели когда-нибудь забудется сегодняшнее странное утро?
Она непонимающе глядела на него и наконец заулыбалась, будто решив, что все это только игра.
— Дитунка…
Она просунула через планки ручонку и погладила его по мокрым щекам.
— Мой… папа, — успокаивая, проговорила она.
Вот это счастье, пронеслось у него в голове. Это счастье, и оно должно быть такое простенькое. Папа. Мой папа…
Позади он услышал шелест отбрасываемого одеяла, но не оглянулся. Не из-за слез, их он не стыдился. Он боялся растерять эти мгновения счастья.
Наверное, за всю свою жизнь я не плакала столько, сколько в последний год замужества, подумалось Здене, когда Камил яростно хлопнул дверью и исчез из квартиры. С этим надо кончать, решила она. Кончать бесповоротно.
Войдя в кухню, она поставила на плиту кастрюльку с ужином для Диты и, задумавшись, ополоснула обе чашечки из-под кофе… Конечно, я могла чего-нибудь приготовить… Но чего он как с цепи сорвался? По какому праву? После того что произошло, он не имел на это никакого права. Если не вернется, я газа не напущу и травиться не стану.
Она открыла в ванной воду, принесла из гостиной махровое полотенце и вещи, необходимые для купания Диты, постелила в спальне постели и, вдруг почувствовав себя страшно одинокой в огромной квартире, упала на колени перед кроваткой Диты.
— Вот и убежал от нас папа, Дитунка, — со вздохом проговорила она, схватила за плечи и заглянула в довольное лицо ничего не подозревающего ребенка.
— Папа? — повторила Дитунка.
— Убежал. Как мальчишка.
Непостижимо, как могут походить друг на друга два человека. Ни у нас в семье, ни у Цоуфалов никто такого сходства не унаследовал. Если Камил не вернется, это личико останется вечным укором и свидетельством непродуманности лечебного эксперимента Цоуфаловой-Разловой.
После купания и ужина Дита быстро уснула. Здена сняла с балкона белье, тщательно перегладила, положила в шкаф и с опаской поглядела на часы. Только восемь, и дел — никаких…
Зазвенел звонок. Как электрический разряд, мозг пронзила обнадеживающая мысль, что это, наверное, вернулся Камил, уже успокоившийся, пристыженный и раскаявшийся; Здена подбежала к дверям, его робинзонада с Региной вдруг представилась ей вымышленной и неправдоподобной — чего он там не видел, все равно ведь эта баба носит брюки только затем, чтобы скрыть прожилки больных вен, — но уже в прихожей разочарованно остановилась. Напрасная тревога. Камил не стал бы звонить.
Марцела ворвалась в квартиру, как полая вода.
— Говорит, что это неправда…
Марцела замахала руками.
— Ну как? — нетерпеливо расспрашивала она.
— Но ты, надеюсь, не поверила… Все они так говорят. Засранцы. У всех у них на языке всякие слова насчет взаимного доверия, а как начнет свербеть передок, так забывают про клятвы, как про смерть.
Здена нахмурилась. Грубый, как у торговки, голос Марцелы возмутил ее. На все про все у нее один взгляд и один рецепт. То и другое одинаково грубо и довольно примитивно. Если бы только она знала, как им было хорошо вместе…
— Я сказала, что я не верю, — добавила она неохотно.
— И что? — выспрашивала Марцела.
— Потом показала ему на дверь. Мы поссорились. Раньше мы никогда не ссорились. Ну, а потом он ушел, — продолжала Здена, испытывая небывалую муку.
