Раскурив сигарету, Камил предпринял бесцельную попытку побродить по залу. Несколько раз он подсаживался к знакомым, приличия ради пил с ними вино, которое вообще не лезло в глотку, а только поднимало бурление в животе, выслушал несколько лестных комплиментов о своей игре, которую не сравнить с игрой нового пианиста, уже второго, потому что того, первого, сменившего Камила, Пешл давно прогнал; после перерыва Камил подсел к Михалу за столик под эстрадой. Там торчали две знакомые по прошлому ночному кутежу блондинки; он даже не помнил, как их зовут, и все же завел разговор. Марта оставила своего средиземноморского поклонника и возвратилась к Тане. Камил отметил это с удовлетворением, потому что почувствовал себя не таким обманутым — эта девушка, очевидно, со всеми только шутит, — но, поскольку ночь была еще впереди, он устремил свое внимание на двух доступных и понятных девиц.
— Ты не сыграешь чего-нибудь? — нежно обратилась к нему та, которую он в прошлый раз возил за город.
— Одну серию мог бы выдать, — тихо заметил Михал.
— Да я уже не в оркестре, — отнекивался Камил, — потом, двое не усядутся за пианино.
— Но Пешл был бы не против…
— Тогда пускай он сам об этом скажет.
Пешл будто только и ждал этой фразы; перестав копаться в нотах, он перегнулся через пюпитр.
— Ну что, не сыграешь ли несколько вещичек?
— Какие?
— Ну, «Анжелику», Чайковского, можем повторить и «Сильвию»…
Окинув насмешливым взглядом Радека, Камил пожал плечами.
— Как угодно… Но только вас пятеро, господа, — выразительно произнес он, наслаждаясь свирепым выражением Радековой физии, а потом — естественно, уже заранее решив, что сыграет, потому что сегодня он хотел, должен был играть, — сел за пианино и погрузил пальцы в клавиши.
Сегодня ему игралось лучше, чем в предыдущие ночи, проведенные здесь, сегодня у него получалась музыка, потому что он чувствовал себя покинутым и никому не нужным; Камил играл, варьируя аккорды и длительности, точно угадывая, что забирает слушателей до глубины души, что рождает в ней экстаз, делает открытой добру и красоте; он заставил музыку выразить то состояние, когда человек, в бессилии и печали размышляя над своим ничтожеством, просто не знает, как жить дальше, а потом, сняв руки с клавиш, безнадежно свесил их вдоль тела, некоторое время посидел в этом положении, потом поднялся, как маэстро, и опустил крышку.
На танцплощадке раздались бурные аплодисменты. После полуночи тут аплодируют всем без разбору, подумал Камил и, не обращая внимания на «бис», сошел с эстрады.
Радек, сидевший за столиком для музыкантов, как будто только очнулся от приятных сновидений.
— Прошу, — проговорил он, кивнув в сторону бара. — За такую игру ты заслуживаешь целой бутылки.
Мария подала им два бокала коктейля. Камил, отхлебнув, удивленно поднял брови.
— Да он сладкий…
— Как соска, — улыбнулся Радек. — Музыканты имеют на это право. Виртуозы, как и всякие художники, могут позволить себе этакую экстравагантность. Я тебе не льщу. Я на это непригоден.
Камил почувствовал, что краснеет. Радек не баловал его похвалами, а это признание было больше чем похвала. Он был одинок. Отчаянно одинок и — в беде. Признание Радека до страдания возбудило в нем жажду дружеского доверительного участия. С другом всегда все легче. Истинный друг ближе жены. Истинный друг — это такая величина, которую всякий должен ценить, но его нужно уметь завоевать и удержать. Этим искусством Камил не очень владел. Поэтому был так одинок.
— Смеешься, — горько проговорил он.
— Ничего более серьезного я никогда тебе не говорил.
Камил снова хлебнул и — посреди нестерпимого гама — испытующе взглянул на Радека.
— Слушай, Радек, никак мне не понять, отчего ты меня ненавидишь?
Грустно усмехнувшись, Радек в задумчивости закусил губу и покачал головой.
— Знаешь, чего я тоже не могу уразуметь, Камил? Как прекрасный музыкант в повседневной жизни может быть таким дерьмом? — сказал непреклонный Радек, поставил пустой бокал на стойку и сполз со стула.
— Постой. — Камил инстинктивно схватил Радека за руку.
— Чего тебе?
Бывают минуты, когда кажется, что ты можешь вынести любую правду. Это такие минуты, когда человек скатился на самое дно, где он страшится остаться один и клянется себе, что готов выслушать любую жестокость и это принесет ему облегчение. Именно такие минуты переживал сейчас Камил. Он не собирался каяться, нет, он даже не думал об этом, он просто знал, что сейчас не может отпустить Радека.
— Ты же ничего мне не объяснил, — сказал он.
— А ты что хотел услышать? Что ты дрянь мужик? Послушай, ты вообще чего о себе воображаешь? Добра ты никому не делаешь, а хочешь, чтобы тебе кланялись, благодарили и шлепались перед тобой на задницу. Я никогда не претендовал быть блюстителем нравов, но, увидев, как ты увиваешься за этими щетками, с удовольствием набил бы тебе морду. Но в таких случаях надо советоваться с психиатром, а я тебе не врач и не судья.
Радек вырвался из рук Камила и меж стульями стал потихоньку пробираться к эстраде.
