Камил остался в одиночестве. Первый приговор. Бесцеремонный и неожиданно болезненный. Изгнание, полная изоляция. Нигде никого, даже в этом кабаке. Он налил себе очередную стопку. Уже вообще не ощущая спиртного, он чувствовал только жгучее жжение в пищеводе и желудке. Опустил голову на прохладную мраморную доску стойки. Черные змееподобные жилки заплясали перед глазами. Окружающий гул, налетев шквалом, переходил в милосердное, тихое, отдаленное жужжание, а потом, снова возвращаясь, нестерпимо, до боли в голове, усиливался. Словно из дальней дали до него доносились какие-то невразумительные, неразборчивые слова. Он чувствовал, что его трясут за плечо, но не шевелился.
— Пан инженер, пан инженер, очнитесь! — убеждал его кто-то прямо над ухом.
— Такая пьянь, а еще инженер? — произнес чей-то другой, неприязненный голос (наверное, вахтерша с химзавода, пришло ему на ум), обозлившись, что какой-то адепт на место за стойкой бара корчит из себя моралиста, он раздраженно поднял голову, но ослепительно яркий белый свет ударил по глазам и раскаленной иглой проник глубоко в мозг, так что вся комната пошла кругом; пошатываясь, неуверенно, Камил сполз с высокого стула, что-то пробормотал портье в ответ на его невразумительные вопросы и, держась за перила, стал медленно продвигаться вниз, на выход.
— Ты уже уходишь? — кто-то на полпути остановил его вопросом.
Он оглянулся. Блондинка, участница давнишнего ночного кутежа, медленно шла за ним следом.
— Там страшно, — выдохнул он, махнув рукой навстречу шуму, вырывавшемуся из кабака.
Девица вызывающе рассмеялась.
— Нынче ты, наверное, не довез бы меня, а? Но мы можем пройтись пешком, там так хорошо… — Она подхватила его под руку. — Все равно Ружена поехала с Михалом. Раньше четырех-пяти не вернется.
Как все доступно и омерзительно… Камил, будто потерянный, шагнул в прохладу ночи. До пяти утра одни в комнате, снятой где-нибудь у конечной остановки трамвая. Четыре часа… Чего? Любви? Блуда? Окна, орошенное твоим учащенным дыханием, резкий ветер, бьющий в лицо, и пенистое ядровое мыло… И блудом не назовешь! Я даже не знаю имени этой девицы…
— А у нас найдется чего-нибудь выпить? — спросила она.
Прикосновение ее руки вдруг показалось ему гадким. Отступив, он поскреб в волосах и вынул из кармана смятую купюру.
— Пойди купи наверху бутылку, — глухо проговорил он.
Ее каблуки застучали по лестнице. Их поглотила звуковая кулиса отдаленной музыки. Задрав голову, Камил поглядел на небо. Оно было необычайно чистое. Черное до синевы, полное искристых, мигающих звезд, над которыми возносился многотерпеливый месяц. Свет и глубина. Бездна. Круженье. Он медленно опустил голову. На горизонте сияли красные огни газовых печей, сигналы самолетам. Отвесные столбы высотных домов с бесчисленными освещенными окнами — будто командные пункты на аэродромах, где люди не дремлют. Ленты длинных улиц, обрамленных белыми огнями неона, напоминали стартовые дорожки. Эти световые кольца пронизывали лучи сильных, зажженных уже фар. Можно сорваться и — бежать… Внезапно в нем ожило воспоминание о своих бывших домах, о двух девочках, которых он любил, задумал было оставить, но без которых, собственно, не мыслил себе жизни. Только обманывал себя, что, дескать, смогу.
Возле табачного киоска обнимались влюбленные. Обнимались так, будто боялись, что их сейчас кто-нибудь разлучит. Камил вспомнил, кого он, собственно, ждет тут, и содрогнулся от отвращения, слабости и внезапного резкого ощущения холода. Целых четыре дня малодушного бегства, четыре дня лжи и наветов слились в один-единственный монолит омерзения. Так ли ты представлял свой взлет, Камил Цоуфал? Такой ли представлялась тебе жизнь? Ты одинок, безнадежно одинок, и останешься одиноким, ничего иного уже не будет, потому что ты не знаешь, куда бы ты хотел вернуться.
Из вестибюля ночного бара донесся стук девичьих каблучков. Сколько случайных возлюбленных сменила эта девушка в течение месяца, с тех пор как я провожал ее?
Камил устремился к машине, решив уехать раньше, чем девушка спустится, но споткнулся и, больно ударившись, рухнул на холодный кузов. Сунув руку в карман, судорожно сжал в ладони связку ключей. Где-то в мозгу блеснуло: «Остерегись!» Еще одно преступление, — преступление, последствия которого трудно вообразить. Всего лишь минутное забвение за рулем машины, и я вернусь, когда Дитунке исполнится пять лет…
Он с трудом отлип от машины. Картина несложного бегства манила, терзала душу. Завести мотор и осторожно проехать по безлюдным улицам. Но он не мог. Сознавал, что не может. Спрятав ключи в карман, он двинулся по тротуару к ближайшему перекрестку. Домой. Любой дорогой — домой.
Совершенно потеряв ориентацию, Камил медленно тащился по каньону, образованному прямыми остовами двенадцатиэтажных высотных домов; затерявшись в этой гигантской ночлежке — он никогда не был в этих местах или просто не помнил их, — он лез по какой-то строительной площадке и рытвинам будущего огромного жилого квартала и наконец обрел твердую почву под ногами на пустыре за чертой городе.
