Желто-бурые табачные листья ворохом сыпались в бункер, оседали, подрагивая, вглубь машины, – туда, где слышался частый стук ножей, – и падали вниз на конвейер бесформенной массой мелкой табачной крошки. Бесконечная лента конвейера плыла к следующей машине…
Толпа безликих женщин в одинаковых темно-синих куртках, юбках и платках стояла у закрытых ворот. Затем в воротах отворилась дверца, раздалась отрывистая команда, и женщины одна за другой, выкрикивая фамилию, стали проходить за ворота. Толпа просачивалась сквозь узкую дверь, вытягиваясь в длинную цепочку.
В гудящем нутре машины шла непонятная, невидимая работа, из нее с огромной скоростью одна за другой вылетали сигареты. Тысячи, сотни тысяч сигарет ложились высоким штабелем, кружочки фильтров, как соты, складывались в причудливый, постоянно меняющийся узор, от которого рябило в глазах. Автомат мгновенно отсчитывал их по двадцать штук, одевал в фольгу и картон и выбрасывал на конвейер пачки…
Шеренга серых мундиров на бетонном плацу по команде повернулась, милиционеры в затылок друг другу быстро стали грузиться в автобус. Один зацепился рукавом о какую-то скобу на дверях, досадливо глянул на оторванный наполовину шеврон, возникла было короткая заминка, но напирающая сзади цепочка втолкнула его внутрь. Милиционеры расселись по скамьям, тесно сдавив друг друга плечами. Последним запрыгнул на подножку уже тронувшегося автобуса лейтенант, и дверь тотчас закрылась.
Во дворе табачной фабрики милиционеры втянулись в ворота старого кирпичного цеха. Сергей Никитин задержался у дверей, оглядел надорванный шеврон, достал приколотую изнутри к форменной милицейской кепочке иголку с ниткой и присел на скамью.
– Брось, Серега, – нетерпеливо сказал Калюжный, маленький рыжий охранник. – Отдай этим шалавам, они в момент пришьют!
– Да ерунда, ходить дольше.
Сергей оторвал шеврон и стал быстро, умело пришивать заново.
В этот момент распахнулась дверь проходной и оттуда хлынула шумная толпа работниц в синих платках и куртках. Тотчас раздался смех.
– Гляди, девки, какой хозяйственный!
– А я думала, менты только дела шить могут!
– Эй, мент, ты неженатый еще? Я согласная!
Сергей сидел не поднимая головы, он и сам понимал, как комично выглядит сейчас – здоровенный малый с иголкой в руках посреди толпы смеющихся женщин.
– Чего встали, крысы?! – заорал Калюжный. – Проходи давай! А ну тихо, я сказал!
– Милый… – послышался в общем гвалте негромкий спокойный голос.
Сергей поднял глаза. Перед ним стояла девушка лет двадцати. Она единственная была против правил с непокрытой головой, платок сброшен на плечи и по нему рассыпались белые волосы, чистое по-детски лицо – ангел небесный в толпе чертей. В губах она держала стебелек с мелкими цветами.
– Милый, – так же негромко повторила она. – У меня там по шву разошлось – сквозняки гуляют, – она приподняла край юбки и поднимала все выше по бедру, просительно глядя ему в глаза. – Зашьешь?
Грянул хохот. Одна девушка не улыбнулась, как бы не понимая причины бурного веселья.
– Гляди, краснеет! – в восторге крикнул кто-то. – Девки, мент покраснел – не иначе амнистия будет!
– Заткни пасть! – оборвал Калюжный. – А ну по местам! Минута опоздания – сутки карцера! – он толкнул девушку. Та увернулась, театральным жестом бросила на колени Сергею цветок:
– Прощай, любимый мой!.. – и вдруг заорала во весь голос, по-блатному растягивая слова: – Живи случайностью! Иди проторенной сва-а-ей тропой! – и пошла, не оглядываясь, виляя бедрами, а женщины подхватили за ней:
Калюжный вел Сергея по цеху между бесконечных конвейеров, кричал сквозь шум машин:
