Близость к Источнику не ограничивалась только поддержанием нашего внутреннего энергетического баланса. Чем дольше мы находились в Ядре, тем сильнее я убеждался, что баланс этот начинает понемногу отклоняться в плюс. Но если у дяди Пантелея вся нерастраченная энергия уходила на поправку здоровья, то на меня и остальных сия доброкачественная аномалия воздействовала уже в более широком диапазоне.
Проявилось это тогда, когда я вдруг обнаружил, что стал посматривать на Агату гораздо чаще, чем прежде, и размышлять при этом об отвлеченных вещах. А конкретно над тем, что зря я вот так, сгоряча, окрестил Банкиршу ледяной стервой. Как же ты, Глеб Матвеевич, оказывается, недальновиден и скор на расправу, укорял я себя. И это в твои-то годы! Разве можно навешивать ярлык на человека, не познакомившись с ним поближе? Да-да, и поторопись с этим! А то, не ровен час, отправишься в Беспросветную Зону, так и не изменив превратного отношения к одной из двух оставшихся во Вселенной женщин…
Приблизительно в таком ключе протекало каждое мое раздумье об Агате. Но заканчивались они неизменно словами известной песни Александра Новикова: «А ножки все-таки что надо… И остальное – ничего!» Самое забавное, что робел я при этом не хуже того песенного персонажа – правильного во всех отношениях мента, который вдруг влюбился в стриптизершу и дерзнул подбить к ней клинья.
А робел-то, похоже, напрасно, поскольку Банкиршу, судя по всему, обуревали аналогичные мысли. Бросая на Агату очередной взгляд, я порой замечал, как она поспешно отводит глаза, а в скором времени та же история повторялась с точностью до наоборот. Но все равно, я выдавал свои намерения более явственно, да и скрывать их от проницательной Банкирши было бесполезно.
Я завидовал нашей молодежи, более раскованной в плане общения и потому способной куда быстрее найти между собой общий язык. Мы с Агатой считали себя солидными взрослыми людьми, и у нас для установления друг с другом близкого знакомства существовали иные правила. Наша игра была более тонкой и сложной, рассчитанной на темперамент и жизненный опыт игроков нашего возраста. Я не мог подойти к Агате и сказать ей: «Эй, крошка, давай тусоваться вместе!», а она в свою очередь – строить мне глазки и кокетливо вилять бедрами (впрочем, я сомневался, что и в молодости Банкирша позволяла себе такое легкомысленное поведение, – по крайней мере, сегодня вообразить это было трудно). Наша молодость прошла, и теперь мы волей-неволей жили по принципам, которые еще десять лет назад казались нам закостенелыми и смешными.
Каждый из нас привык держать свои эмоции под контролем и выплескивать их только тогда, когда это являлось уместным. В этом крылись как свои плюсы, так и минусы. Мы могли легко начать наш роман и так же легко его завершить, расставшись без ссор и взаимных претензий. Слишком большой роскошью было для нас – позволить себе страдать от любви, как и отдаться ей без остатка. Для пылкой молодежи такие необременительные отношения выглядели пресными и неинтересными, но в реальности это было не так. Тот, кто умел обуздывать собственную страсть, обладал уникальным качеством самому регулировать ее глубину и силу выброса. Это делало нас с Агатой натуральными художниками собственных отношений. Мы могли обоюдными усилиями создать действительно идеальный любовный этюд… Либо не создать его вовсе, но так или иначе оставлять за собой недописанные полотна и невразумительные экспрессивные наброски мы бы не стали…
Паша и Леночка, на развитие чьих отношений я сутки назад сделал бы весьма скромную ставку, вблизи у Источника тоже присмотрелись друг к другу получше и теперь вели себя так, словно находились на первом свидании. И пусть оно состоялось не в самом удачном месте, определенная доля романтики в этом все-таки имелась.
Описать словами чувства Тумакова и Веснушкиной сложно, даже несмотря на то, что ничего необычного в тех чувствах и не было. Будь Глеб Свекольников поэтом, он сравнил бы их с букетом из фиалок и чертополоха, составленного мастером икебаны: красивое сочетание, казалось бы, изначально несовместимых компонентов. Трогательная привязанность в чужеродном, ополчившемся против тебя мире… Любовная история, которая может завершиться, практически не начавшись…
Леночку тронула воистину самурайская самоотверженность поклонника, и девушка уже не скрывала к нему симпатии. Но ощущение постоянной опасности подавляло Веснушкину и сделало ее очаровательную улыбку очень редким подарком для Паши.
